— Ты ушла от Мирона двадцать пять лет назад, потому что была беременна? — спросил Данило, не сводя глаз с матери.
— Данило…
— Ответь. Просто ответь.
— Нет.
— Нет?
— Я была беременна, — сказала Марьяна. — Но от Гордея. Все случилось раньше, чем я ушла от Мирона. Я уже знала, что ношу ребенка Гордея, и шла к нему, потому что он этого ребенка ждал. У него умерла жена, был маленький Остап. Он сказал: «Родишь — женюсь». Это был шанс. Я взяла его.
Мирон почувствовал, как из легких уходит воздух.
— А я? — спросил он глухо.
Марьяна посмотрела на него без злости.
— А ты не знал и не должен был знать. Я говорила тебе, что мне тесно. Несколько раз. Ты слышал, но не верил. Думал, я передумаю, привыкну к дому, к лесу, к твоей тихой жизни. А я уже все решила.
— Просто ждала выхода?
— Да.
Он отвернулся к окну. Долго стоял спиной ко всем, принимая простую, почти унизительную правду: его четвертьвековая боль была построена не на тайной любви и не на его роковой ошибке. Она ушла не потому, что он оказался недостаточно хорош. Она ушла потому, что хотела уйти. Для нее годы рядом были ожиданием двери, для него — главным смыслом жизни.
— Зачем говоришь это сейчас? — спросил он наконец.
— Чтобы ты не думал о Даниле как о своем сыне. Он не твой. Никогда не был. Оставлять тебе эту надежду нечестно — ни к нему, ни к тебе.
— У него отчество Гордеевич, — тихо произнес Данило, будто сам себе напоминал.
— Конечно. Гордей записал его так, как должен был. Никаких случайностей.
Мирон повернулся. Лицо его стало спокойным — не потому, что не болело, а потому что боль наконец получила точные края.
— Сейчас ты позвонишь Андрею. При нас. Расскажешь про Софию, про машину, про ту ночь. И про Марту: что дала деньги и отправила исчезнуть. Без красивых слов.
Марьяна чуть прищурилась.
— А если нет?
— Тогда позвоню я. И сделаю так, чтобы дело Марты подняли с самого начала. Громко. С людьми, которым ты уже не прикажешь молчать.
Она долго смотрела на него. Потом на лице мелькнуло что-то похожее на узнавание.
— Ты совсем не изменился, Мирон.
— Нет. Просто слишком долго молчал.
Марьяна достала телефон. Когда она говорила с Андреем, голос был ровным и сухим.
— Андрей Тимофеевич, это Марьяна Паламарчук. Я хочу дать показания по делу Софии Мельник. Да, сегодня. И у меня есть сведения по делу Марты Савенко. Через час буду в отделении.
Данило слушал, прислонившись к косяку. Когда звонок закончился, он развернулся и вышел. София, бросив короткий взгляд на Мирона, поспешила за ним.
В комнате остались только Мирон и Марьяна. Впервые за двадцать пять лет — без чужих ушей, без прежней лжи и без возможности спрятаться за молчание…
