Прошло три недели. Марьяну Паламарчук задержали в крупном транспортном узле, когда она попыталась покинуть округ. Дальше уехать не получилось. У Гордея, как выяснилось, тоже были свои представления о том, где заканчивается защита семьи и начинается расплата. Юриста он ей оплатил, но не лучшего из тех, кого мог найти. На вопрос Андрея ответил коротко: «Пусть будет по совести».
Дело о нападении на Софию выделили отдельно. Признательные показания Марьяны, экспертиза окурка, следы машины, а позже и слова Катерины, которая вернулась, узнав о признании, сложились в крепкую цепь. Катерина пришла в отделение бледная, но твердая, и повторила официально все: черный джип, дорогу к озеру, женщину за рулем.
Дело Марты Савенко Андрей поднял заново. По выпискам нашли денежный след: сначала снятие всех средств в родном городке, потом крупная сумма, проведенная через дальнего родственника Марьяны. Через два месяца карта всплыла в приморском городе, потом еще южнее. Нитку тянули осторожно, и она не оборвалась. Марту нашли живой, под другой фамилией, с маленьким ребенком. С матерью она говорить отказалась. Следователю сказала только:
— Я живу. Этого достаточно. Передайте маме, что я простила ее за все. Просто для прежней жизни меня больше нет.
Марьяну ждал суд. Сколько именно она получит, Мирон не разбирал. Возможно, срок окажется мягче, чем заслужила София. Возможно, связи и деньги опять сделают свое дело. Но впервые Марьяна уже не могла закрыть дверь и вычеркнуть человека из жизни. За ней теперь тянулся след, записанный в протоколах, показаниях и экспертизах.
Олеся приехала в субботу. Привезла пирожки с капустой в полотняной сумке. Мирон встретил ее у дороги и вдруг не понял, куда деть руки. Она заметила, улыбнулась и сама обняла его — сначала осторожно, потом крепче.
Вечером он рассказал ей все. Не гладко, не по порядку, с долгими паузами. Про девушку в свадебном платье, найденную у воды. Про Марьяну, старую обиду и свою глупую уверенность, что когда-то был виноват во всем. Про страх говорить с дочерью и про то, как много лет он прятался за работой, лесом, молчанием.
Олеся слушала, не перебивая. Иногда опускала глаза, иногда смотрела так внимательно, что Мирону становилось неловко. Он путался в датах, возвращался к уже сказанному, но она ни разу не торопила. Когда он закончил, она тихо произнесла:
— Я бы, наверное, никогда не увидела тебя таким, если бы не приехала.
— Плохим?
— Живым, — ответила она. — Хорошо, что ты позвонил.
Она осталась на две недели. Взяла отпуск и впервые за много лет не спешила обратно. По утрам они пили чай на крыльце, днем ходили к воде, вечером молчали у печи. И молчание между ними стало другим: не стеной, а местом, где можно сидеть рядом.
София вернулась не в прежний городок, а в большой город. Сначала сняла комнату, потом небольшую квартиру. Вскоре родила девочку. Данило был в роддоме, стоял в коридоре с букетом и таким бледным лицом, будто сам прошел через роды. Остап прислал из медицинского центра короткое голосовое сообщение: «Поздравляю. Назовите как хотите. Я люблю вас всех».
Девочку назвали Мирославой.
София и Данило расстались без скандала. Формального брака так и не случилось: свадьба сорвалась до регистрации. Данило сказал, что будет рядом, если София позволит. Не как муж. Как друг. Для Мирославы он стал крестным.
Остап пошел на поправку. Врачи давали осторожные, но уже похожие на надежду шансы. К концу лета он обещал впервые после долгого лечения приехать в город.
Мирон продолжал жить в сторожевом доме. Объезжал свои километры берега, снимал сети, записывал координаты, ругался про себя на браконьеров. Снаружи ничего не изменилось: те же сосны, та же печь, тот же мотоцикл, та же тропа вдоль воды. И все же изменилось все: дом перестал быть местом, где человек только пережидает жизнь.
Позже к нему приехал Данило. Один, без предупреждения. Остановил джип у ворот и спросил, можно ли выпить чаю. Они сидели на крыльце, смотрели на озеро и долго молчали.
— Мирон Савич, — сказал Данило наконец. — Можно я буду иногда заезжать?
— Можно.
— Только без разговоров… кто кому кто.
Мирон усмехнулся.
— Договорились.
Они снова замолчали. В глубине леса куковала кукушка.
— Слышите? — спросил Данило.
— Слышу.
— Сколько вам накуковала?
Мирон прислушался, начал считать и сбился.
— Много.
Данило вдруг засмеялся. Сначала тихо, будто сам не верил, что еще умеет, потом свободнее. И это, кажется, был его первый смех за два месяца. Мирон смотрел на молодого мужчину, который не был его сыном, никогда им не был и не будет, и думал: может, родство правда не всегда начинается с крови. Иногда оно начинается с кружки чая, налитой человеку, у которого внутри пусто…
