Лето выдалось ранним и щедрым. Лес густел день ото дня, трава поднялась выше колен, озеро по вечерам светилось мягким золотом. Вода держала тепло, и даже ночи уже не казались такими холодными, как в тот майский рассвет, когда Мирон нашел Софию у осин. Иногда он проезжал мимо старой ольхи и невольно сбавлял ход. Там давно выпрямилась трава, дождями смыло следы колес, но память все равно оставалась в земле — или, может, в нем самом.
После тех событий дом изменился не сразу. Сначала все было как прежде: утром чай, мотор под навесом, обход берега, мокрые сапоги у порога, дым из трубы. Но Мирон стал замечать мелочи, которых раньше будто не было. Лишняя кружка на полке больше не раздражала. Чужой голос во дворе не казался нарушением порядка. Даже тишина в доме стала иной — не запертой, а ожидающей, будто в ней можно было оставить место для того, кто еще придет.
В августе, как и обещал, в город вернулся Остап. Похудевший, бледный, с короткими волосами, которые только начинали отрастать после лечения, но живой. София встретила его на вокзале с Мирославой на руках. Девочке было два месяца. Остап взял ее впервые, посмотрел на крошечное лицо и заплакал беззвучно, не стесняясь ни людей вокруг, ни собственной слабости. София не торопила его, только стояла рядом и держала ладонь возле его локтя, на случай если силы вдруг уйдут. В этой короткой встрече было слишком много несказанного: их прежняя любовь, болезнь, разлука, вина, прощение и маленькая жизнь, которая дышала у него на руках.
Через неделю Остап приехал к Мирону. Один. Поднялся по тропе медленно, потому что после лечения быстро уставал, и долго стоял у калитки, прежде чем позвать. В подарок привез маленькую деревянную утку, вырезанную вручную. Сказал, что в больничной палате других занятий почти не было, а руки надо было чем-то занимать, чтобы не думать лишнего. Утка вышла неровная, с чуть смешным клювом, но в ней было столько терпения, что Мирон поставил ее на подоконник рядом с коробкой спичек и старым компасом.
Они сидели на крыльце. Мирон наливал чай. Остап держал кружку обеими ладонями; пальцы еще дрожали после лечения.
— Мирон Савич, я по делу.
— Слушаю.
— София рассказала мне все. Про лес. Про Марьяну. Про то, что вы для нее сделали.
— Я просто нашел человека и не оставил на земле.
— Нет, — Остап покачал головой. — Вы дали ей место, где можно было не бояться хотя бы несколько дней. Иногда это важнее, чем просто вытащить из беды.
Мирон промолчал. Похвалу он переносил хуже грубости. От грубости можно было отмахнуться, а хорошие слова требовали впустить человека ближе, чем он привык.
— Я хотел попросить, — продолжил Остап. — Если со мной что-то пойдет не так… если врачи ошибаются или болезнь вернется… У Софии и Мирославы, кроме Данила, почти никого. А Данило сам еще стоит на краю. Я хочу знать, что им есть куда приехать.
— Не думай об этом сейчас.
— Я обязан думать. После больницы начинаешь думать о вещах, о которых здоровые люди вспоминают только в старости. Это не страх. Просто теперь я знаю цену дням.
Мирон долго смотрел на озеро. Вода блестела между стволами, над камышом летали стрекозы. Он не любил обещаний, сказанных ради утешения; такие обещания быстро выцветают. Поэтому ответил не сразу.
— Приезжайте. Все. Когда понадобится.
Остап выдохнул так, будто до этого держал воздух в груди.
— Спасибо.
Они помолчали. Ветер шевелил листья осин, по воде расходились круги от рыбы.
— И еще, — неловко сказал Остап. — Можно я вас иногда крестным буду называть? Просто так. Без обязательств. У меня в детстве крестного не было. Отец всегда говорил, что вера — слабость. А после лечения мне почему-то кажется наоборот.
Мирон посмотрел на него: чужой парень, не сын, сводный брат Данила, бывший любимый Софии, отец девочки, которую сам Мирон видел всего однажды. По всем обычным законам их дороги не должны были сходиться на этом крыльце. Но они сошлись. И в этом было не объяснение, а тихое, почти неловкое чудо…
