— Жениха как зовут? — спросил Мирон.
— Данило Паламарчук. Сын Гордея Паламарчука. Ты эту семью знаешь.
Мирон знал. Паламарчуки держали в округе все, что приносило деньги: пилораму, несколько магазинов, придорожную гостиницу, рыбное хозяйство на дальнем озере. Гордея упоминали вполголоса не из уважения — из старой привычки не злить тех, кто привык решать вопросы чужими руками.
— Езжай сюда, Андрей. И скорую подгони.
Он отключился и вернулся к печи. В доме уже становилось теплее. Минут через двадцать девушка пошевелилась. Ее веки приоткрылись, взгляд, мутный и серо-голубой, скользнул по балкам потолка, по бревенчатым стенам, по огню. Потом она резко села, будто ее выдернули из воды, вскрикнула и схватилась за горло.
— Лежать, — сказал Мирон тише, чем обычно говорил с людьми. — Не вскакивай. Вот вода. Маленькими глотками.
Она взяла кружку обеими руками. Пальцы дрожали так сильно, что вода плеснула на одеяло. Первый глоток вызвал кашель, второй прошел легче. Девушка судорожно втянула воздух и вдруг прошептала:
— Только не зовите Данила. Пожалуйста. Только не его.
Мирон сел рядом на низкий табурет.
— Как тебя зовут?
Она помолчала, будто вспоминала, можно ли теперь вообще называть свое имя.
— София. София Мельник.
— А Данило?
Она закрыла глаза. Лицо снова застыло, сделалось чужим. Ответа не было.
Сирена послышалась издалека — сперва тонко, едва различимо, потом всё ближе. Следом по просеке загрохотала старая полицейская машина. Андрей Тимофеевич вошел первым: грузный, седой, с усталым лицом человека, который видел слишком много чужой лжи, но еще не окончательно разучился жалеть. Он остановился возле лавки, посмотрел на запястья Софии, где темнели багровые следы шнура, и тихо выругался себе под нос.
— Так, София Андреевна, если можете — отвечайте. Возраст, где были, что помните.
Она говорила ровно, почти без интонации. Двадцать три года. Вчера была собственная свадьба. Около десяти вечера вышла на веранду, потому что в зале стало душно. Потом — удар сзади, плотная ткань на голове, запах машины, глухой рев двигателя, холодная земля. Андрей записывал, тяжело скрипя ручкой.
— Видела кого-нибудь? Голос узнала? Кто это сделал?
София сразу замолчала. Губы сжались, взгляд ушел в стену.
— София, — уже жестче произнес Андрей. — Тебя связали и бросили у воды. Кто?
Она не ответила.
— С первого такого вопроса молчит, — сказал Мирон, стоя у печи. — Не дави.
В дом вошла фельдшер Марфа Петровна — женщина с резкими движениями и внимательными усталыми глазами. Она быстро разложила сумку, измерила давление, осмотрела ссадины, посветила фонариком в зрачки.
— Переохлаждение сильное, обезвоживание, ушибы, нервный удар. В больницу. Без споров.
София вцепилась в край одеяла.
— Нет. Не надо. Я не поеду. Оставьте меня здесь.
Марфа Петровна попыталась говорить мягче, но при слове «больница» дыхание у девушки снова сбивалось. Это была не упрямость, а животный страх перед дорогой, машиной, чужими руками. Фельдшер посмотрела на Мирона так, будто передавала ему не пациентку, а тяжелую ответственность.
— Потеряет сознание — сразу везешь. Температура, рвота, спутанность — тоже. Лекарства по часам. Понял?
— Понял.
Андрей перед уходом включил на телефоне запись. На экране стоял молодой мужчина в помятом свадебном костюме. Глаза красные, лицо серое. Позади белела украшенная арка, еще вчера предназначенная для радости.
— София, если слышишь, откликнись. Я не понимаю, что случилось. Я люблю тебя. Вернись, пожалуйста.
Голос Данила сорвался, и эта боль не походила на актерство. София смотрела несколько секунд, потом отвернулась к окну. Мирон заметил в ее лице не страх перед женихом, а что-то сложнее: жалость, вину, боль, с которыми человек не знает, как жить. И тогда впервые подумал: дело не в случайном преступнике и не в лесном звере с человеческим лицом. Правда стояла где-то совсем близко, среди знакомых людей, и только ждала, кто первый повернет к ней голову…
