Когда машины ушли вниз по просеке, Мирон снова сел на мотоцикл. Ему нужно было вернуться к старой ольхе, пока солнце не слизало росу и земля еще помнила ночные следы. На месте находки он заглушил двигатель, присел и долго рассматривал примятую траву.
Колеи у кустов были глубокими, широкими, с тяжелым рисунком протектора. Не легковая машина и не аккуратный городской кроссовер — сюда приезжал настоящий внедорожник. Он развернулся у лозняка и ушел к нижней дороге. На орешнике на высоте плеча Мирон увидел сломанную ветку; в свежей царапине коры застряли тонкие следы темно-синей краски. Водитель сдавал назад неровно, торопливо, задевая кусты боком.
У корней сосны лежал окурок. Длинная тонкая сигарета, на фильтре — тусклый след темной помады. Мирон не стал касаться находки руками. Вытащил из коляски чистую тряпицу, поднял окурок и спрятал в маленький пакет из-под запасной свечи.
— Только попробуй потерять, Андрей, — пробормотал он. — Сам к тебе в отдел приду.
Он обошел участок еще раз. Примятая осока, следы волочения, вода в нескольких шагах, глина на подоле. Все выглядело не как похищение ради выкупа и не как случайная вспышка ярости. Больше походило на наказание. На показательный приговор, который кто-то не довел до конца — то ли по расчету, то ли по ошибке.
Вернувшись к сторожке, Мирон застал Андрея за столом. Полицейский уже складывал бумаги в папку и выглядел так, будто за утро постарел на несколько лет.
— В больницу она не едет, к жениху не хочет, домой нельзя, — сказал он. — Что мне с ней делать? В отделение посадить? Она не задержанная.
Мирон посмотрел на закрытую дверь маленькой комнаты, где София пыталась уснуть. Чужих людей в своем доме он не любил. Обычно гость у него задерживался на кружку чая, не больше. Но мысль о том, что эту девочку сейчас увезут в шум, бумаги и чужие вопросы, показалась ему неправильной до злости.
— Пусть побудет здесь. Пока не разберемся.
Андрей удивленно поднял брови.
— Мирон Левчук берет постояльца? Старый отшельник решил открыть приют?
— Я все слышу, — донеслось из-за двери. Голос был слабый, но уже не мертвый. — Спасибо.
Это было первое слово Софии, в котором не звучал один только страх.
К вечеру озеро опять потянуло холодом. Мирон сварил гречку с тушенкой и поставил перед девушкой тарелку. Она ела медленно, почти через силу, глядя на темнеющий лес за окном. В доме потрескивала печь, и от этого казалось, будто весь остальной мир отрезан стеной деревьев.
— Вы не спрашиваете, кто меня туда привез, — сказала она вдруг.
Мирон сидел напротив и правил нож короткими движениями по бруску.
— Скажешь, когда сможешь.
— А если никогда не смогу?
Он отложил нож.
— Тогда буду читать лес без твоих слов. По колеям, по краске на ветке, по окурку возле сосны. Лес забывает только для тех, кто не умеет смотреть. Для меня он многое держит в памяти.
София долго смотрела на него. В этом угрюмом человеке было что-то успокаивающее и одновременно пугающее: не угроза, а спокойная неотвратимость. Если он взял след, он уже не свернет просто потому, что кто-то велел…
