Вторая ночь прошла беспокойно. Мирон почти не спал: за стеной скрипели половицы, София то ложилась, то вставала, ходила из угла в угол. Под утро она вышла к печи, закутавшись в плед. Лицо было бледным, под глазами легли темные тени.
— Где работаешь? — спросил Мирон, наливая ей крепкий чай.
— В банке. В соседнем городе. Операционистом.
Разговор шел осторожно, как по тонкому льду. Она спросила, давно ли он здесь живет. Мирон ответил: почти четверть века. До того — в поселке. Один? Он сказал: «Один и живу», и сам услышал в этих словах лишнюю жесткость. София заметила, но не стала лезть туда, куда ее не звали.
Телефон, который Мирон нашел в кармане испачканного платья и всю ночь держал на зарядке, наконец ожил. Экран вспыхнул десятками уведомлений.
— Сорок два пропущенных, — сказал Мирон. — Почти все от Данила.
София смотрела на телефон так, будто это была вещь из прежней, уже чужой жизни. Она едва протянула руку, как аппарат снова завибрировал. Номер не определился. Девушка медлила несколько секунд, затем ответила.
Мирон видел, как с каждой фразой на том конце из ее лица уходит цвет. София слушала молча, даже не пыталась перебить. Только пальцы на кружке сжались так сильно, что костяшки побелели. Когда звонок оборвался, она опустила телефон на стол.
— Это была она, — сказала почти беззвучно.
— Кто?
— Мать Данила. Марьяна Паламарчук. Сказала, чтобы я уехала немедленно. Иначе в следующий раз меня никто не найдет.
Мирон медленно сел напротив. Внутри у него что-то тяжелое сдвинулось, будто под полом скрипнула старая балка.
— Теперь рассказывай, София. Не обрывками. С самого начала.
Она обхватила ладонями кружку, хотя чай уже остывал.
— До Данила был Остап. Мы встречались полтора года. Данило — его сводный брат. У Гордея сначала была первая семья. Жена умерла, остался сын, Остап. Потом он женился на Марьяне, и родился Данило. Между ними пять лет.
Мирон слушал, не перебивая.
— Марьяна Остапа не принимала. Он был ей чужим, лишним. Но он старший сын, а в такой семье старший — это всегда тень над наследством, даже если вслух говорят другое. Она хотела, чтобы все осталось Данилу. Остап это понимал. В восемнадцать ушел из дома, жил отдельно, работал на отцовской пилораме и с Марьяной почти не пересекался.
София замолчала. Ей понадобилось время, чтобы продолжить.
— Я забеременела от Остапа. Сразу не сказала. Думала, как лучше, когда, что вообще будет с нами. Мне казалось, есть еще несколько дней, чтобы не разрушить все одним испуганным разговором. А он тогда начал исчезать, ездить куда-то, что-то скрывать. Потом пришел и сказал, что у него нашли опухоль. Что надо ехать лечиться в большой медицинский центр. И что он не хочет привязывать меня к больному человеку.
Она сжала губы, но голос не сорвался.
— Мы поссорились страшно. Говорили не то, что думали, а то, что больнее ударит. Он уехал, сменил номер. Позже я узнала, что он жив, лечится, но видеть никого не хочет.
— А Данило?
— Он стал заходить. Сначала из-за брата. Спрашивал, как я, не нужна ли помощь. Мы говорили об Остапе, о том, как все сломалось. Я думала, это просто одиночество, что я цепляюсь за того, кто оказался рядом. Но потом… это стало чем-то другим. Через четыре месяца Данило сделал предложение.
— Про ребенка он знал?
— Знал. Я сказала прямо: ребенок от Остапа. Он ответил, что для него это ничего не меняет. Что будет растить как своего. И что Гордей узнает только то, что нужно знать.
София подняла глаза.
— Данило хороший, Мирон Савич. Я понимаю, как это звучит после всего, но он действительно хороший.
Мирон помолчал.
— Марьяна знала?
— Теперь уверена. Не знаю как. Может, Данило проговорился. Может, через врачей что-то выяснила, у нее везде знакомые. Но она знала и про Остапа, и про ребенка.
— Девичья фамилия Марьяны?
София удивилась вопросу.
— Клименко. Данило как-то говорил. Гордей привез ее из большого города, когда умерла его первая жена. Почти двадцать пять лет назад.
Мирон застыл у окна. Он стоял к Софии спиной так долго, что она не выдержала:
— Вы ее знаете?
— Знал, — ответил он глухо. — Очень давно.
Больше он ничего не сказал. Но София поняла: фамилия Марьяны Клименко не просто оживила в нем память. Она вскрыла старую рану, которую он много лет считал заросшей…
