Когда София, измученная рассказом, уснула на лавке у печи, Мирон вышел на крыльцо. Ночь была ясной и холодной; звезды висели над лесом близко, колко, будто их можно было задеть рукой. Из ящика у двери он достал мятую пачку сигарет. Держал для случайных гостей, сам не курил много лет. Теперь закурил и не почувствовал ничего, кроме сухой горечи.
Марьяна Клименко. Двадцать пять лет назад она ушла от него к Гордею Паламарчуку — человеку богатому, жесткому, недавно овдовевшему, с маленьким сыном на руках. Ушла за один день, почти без объяснений. Сказала только: «Мне с тобой тесно, Мирон». Тогда он услышал в этих словах приговор себе: не сумел, не дал, не удержал. Сколько раз потом он прокручивал тот день — собранные вещи, ее сухой взгляд, дверь, закрывшуюся тихо, будто даже дом не имел права возмутиться. Обиду он носил в себе как камень. Настолько давно, что привык к ее весу.
— Данилу двадцать четыре, — прошептал он, считая в уме и сам пугаясь счета. — А ушла она двадцать пять лет назад…
Он раздавил сигарету сапогом, вернулся в дом и долго сидел в темноте у стола. Сердце билось неровно. Впервые за много лет старая боль получила не только имя, но и возможное лицо.
Утром Мирон был собран и сух.
— Ты остаешься в доме. Щеколду закроешь. Никому не открывать.
— Куда вы?
— В поселок. Потом к усадьбе Паламарчуков. Нужно проверить кое-что.
— Это опасно.
— Нет, — спокойно солгал он.
София не поверила, но спорить не стала.
— Почему вы вообще мне помогаете?
Мирон остановился на пороге. Сказать правду было трудно, а лгать уже бессмысленно.
— Потому что больше некому.
Поселок встретил его пылью, запахом печного дыма и шепотом возле магазина. У крыльца стояли три женщины и обсуждали исчезнувшую невесту с таким оживлением, будто речь шла не о беде, а о перемене погоды. Мирон поздоровался и сразу оказался втянут в разговор.
— Говорят, со свадьбы прямо исчезла, — сказала одна. — Вышла воздухом подышать — и нет ее.
— А мать жениха?
— Марьяна? Окна занавесила, никого не принимает. Будто убита горем.
— А Гордей?
— Тот злой, как раненый зверь. На джипе по дорогам носится, людей дергает.
Мирон кивнул, оставил мотоцикл у магазина и пошел к Луке Горобцу. Лука всю жизнь провел с тракторами, моторами и чужими тайнами, а на старости стал живой памятью поселка: кто с кем жил, кто кому задолжал, кто кого бросил. Он возился в гараже с ржавым редуктором, но Мирону обрадовался и потащил на кухню пить чай.
Мирон начал издалека.
— Марьяна давно у Гордея?
— Так уж четверть века, — ответил Лука, вытирая руки тряпкой. — Он ее молодой привез. Красивая была, гордая, на всех сверху смотрела. Через год Данила родила. Гордей тогда неделю угощал — наследник, мол. После первой жены ходил как пустой, а с ней ожил.
Лука полез за банкой с сушками, зацепил старые папки, и бумаги посыпались на пол. Мирон наклонился помочь — и увидел пожелтевшую фотографию. Сельский праздник, длинный стол, лица, смех. В углу стоял он сам: молодой, темноволосый, открытый, почти незнакомый нынешнему себе. Рядом — Марьяна.
— Откуда у тебя это? — спросил Мирон, чувствуя, как голос становится чужим.
Лука глянул на снимок и хмыкнул.
— Старая карточка. Ты же тогда с ней жил, забыл? Пара была видная. Все судачили, пока она к Гордею не ушла.
Мирон перевернул фото. На обороте карандашом стояла дата — ровно за месяц до ее ухода. На снимке Марьяна смотрела не в объектив, а куда-то в сторону, будто уже видела дорогу, которую собиралась выбрать…
