После разговора с Лукой Мирон зашел в аптеку. Тамара, аптекарша, знала о поселковых болезнях, нервах и чужих бессонницах больше любого врача.
— Марьяну Паламарчук давно видела? — спросил он, делая вид, что рассматривает витрину.
Тамара оглянулась на пустую дверь.
— Вчера заходила. Брала успокоительное. И сильное, и травы сверху. Я еще удивилась.
— Плакала?
— Вот именно что нет. Собранная, холодная. Не как женщина, у которой пропала невеста сына, а как человек, который ждет, когда закончится начатое. Кошельком по прилавку постукивала. Купила и ушла.
На дороге к усадьбе Мирон едва не столкнулся с черным джипом Гордея Паламарчука. Машина резко затормозила, подняв облако пыли. Гордей вышел из кабины — высокий, широкий, с тяжелым взглядом человека, привыкшего, что перед ним расступаются.
— Что ты здесь вынюхиваешь, смотритель?
— Территорию объезжаю.
— Прямо у моих ворот? — усмехнулся Гордей. — Слышал, невесту нашу нашли. Живая?
— Живая.
— Ну и хорошо. Молодые нынче нервы слабые: то пропадают, то находятся.
Он пошел к воротам, не оглядываясь. Мирон смотрел ему в спину и понимал: Гордей знает больше, чем произносит. Может, не всю правду. Но достаточно, чтобы не удивляться.
На обратной дороге Мирон остановился у сосны и еще раз включил запись с Данилом. Долго всматривался в лицо молодого мужчины: линию подбородка, посадку головы, упрямый излом бровей. Сходство было не прямым, не очевидным, но ударило так сильно, что Мирон едва выдохнул.
— Не дай бог, — сказал он тихо.
Дома София ждала на крыльце. По его лицу она сразу поняла: поездка не дала ответа, только новые вопросы.
— Что узнали?
— Достаточно, чтобы тревожиться. Недостаточно, чтобы говорить уверенно.
Он вошел в дом, где пахло печным теплом и вчерашней гречкой, и вдруг понял: его одинокая жизнь больше не принадлежит только ему.
Ранним утром в дверь постучали резко, без робости. За окнами еще держался туман, трава у крыльца серебрилась от росы. София спала у печи, измученная ночными кошмарами, а Мирон сидел за столом с остывшим чаем. Он поднялся, откинул щеколду.
На пороге стоял Данило.
Вживую он казался старше, чем на записи. Дорогой пиджак был помят, ворот рубашки расстегнут, под глазами легли темные круги. И сходство, замеченное на экране, теперь стало еще болезненнее: не копия, не явная родовая черта, а что-то в наклоне головы, в упрямой растерянности лица.
— Здравствуйте, — сказал Данило. — Мне сказали, она у вас.
— Кто сказал?
— Андрей Тимофеевич. Он давно знает мою мать. Не удержался. Сказал, что вы нашли Софию.
Мирон долго смотрел на него. Первым ощущением было странное отсутствие угрозы. Парень держался на ногах из последних сил, но в нем не было ни злобы, ни желания давить. Только бессонный страх.
— Заходи.
Скрип половиц разбудил Софию. Она вышла, кутаясь в плед, и застыла. Данило сделал к ней шаг, но сразу остановился, увидев, как она невольно отступила.
— София, — сказал он так, будто имя далось ему болью. — Объясни мне хоть что-нибудь. Где ты была? Что с тобой сделали?
Она молчала.
— Ты меня боишься?
Вопрос был таким растерянным, что Мирон отвернулся к окну.
— Нет, — прошептала София. — Не тебя.
— Тогда почему не позвонила? Я всю ночь ездил по дорогам, по лесу, я думал… — голос у него сорвался. — Думал, тебя уже нет.
Мирон смотрел на них как человек, привыкший различать страх у зверей и у людей. Данило не играл. Он действительно не понимал, кто разрушил его жизнь и зачем…
