— Выйдем, — сказал Мирон. — На крыльце поговорим.
Лес снаружи пах мокрой листвой и дымом из трубы. Мирон достал сигареты, предложил Данилу. Тот мотнул головой и начал нервно постукивать пальцами по перилам. В этом движении не было взрослой уверенности — только мальчишеская беспомощность, которую не мог скрыть ни дорогой костюм, ни фамилия.
— Ты знаешь, кто это сделал? — спросил Мирон.
— Нет. Клянусь, не знаю.
— Где была твоя мать в ночь исчезновения Софии?
Данило нахмурился.
— На свадьбе. В зале.
— Все время?
Он хотел ответить сразу, но осекся.
— Она выходила. Сказала, от шума разболелась голова. Просила не тревожить. Минут сорок. Может, час. Но это нормально, она не любит застолья.
Слова повисли между ними. Данило вдруг понял, куда ведет этот разговор. Лицо его болезненно дернулось.
— Вы на мать намекаете? Это безумие. Зачем ей?
— Я не намекаю. Я спрашиваю.
— Она приняла Софию. Радовалась за нас.
— Тогда спроси ее прямо. Знала ли она то, чего не знал ты. И почему Софии уже звонили с требованием исчезнуть.
Данило отшатнулся, словно получил удар. Потом резко пошел к машине. Но, сев за руль, долго не заводил двигатель: сидел, опустив голову на руки.
Мирон вернулся в дом. София стояла у окна.
— Он хороший, — сказала она тихо.
— Вижу.
— Он этого не заслужил.
Она обернулась резко.
— Я должна рассказать ему. Про Остапа. Про ребенка. Про все.
— Не сейчас, — сказал Мирон твердо. — Сначала надо понять, что сделала Марьяна. Если вывалишь на него все сразу, он сорвется. А она, если почувствует, что ее прижали, пойдет дальше.
София кивнула, хотя видно было: ждать ей невыносимо.
Ночью Мирон долго лежал без сна. Около двух телефон завибрировал на тумбочке. Номер был незнакомый, но он уже знал, кто звонит. Ответил и молчал.
На другом конце тоже молчали. Потом прозвучал женский голос. Через двадцать пять лет он узнал бы его среди тысячи.
— Мирон, это я.
Голос Марьяны был холодным, но под холодом пряталось напряжение.
— Я знаю, что она у тебя. Отдай ее мне. И забудь. Это не твое дело.
Мирон смотрел в темный потолок. Старая злость поднялась из глубины, но рядом с ней пришло что-то новое, ледяное и ясное.
— Данилу двадцать четыре, Марьяна. А ты ушла от меня двадцать пять лет назад.
Тишина на том конце стала такой плотной, что он услышал собственное дыхание. Она не рассмеялась, не возмутилась, не спросила, откуда у него эта мысль. И молчание оказалось страшнее ответа.
— Значит, когда уходила, уже знала, что носишь моего ребенка? И отдала моего сына Паламарчуку?
В трубке щелкнуло. Она сбросила звонок. Мирон еще долго держал телефон у уха, будто в коротких глухих сигналах можно было разобрать правду.
Скрипнула дверь. София вышла из маленькой комнаты в его старой шерстяной кофте.
— Кто звонил?
— Марьяна.
— Что сказала?
— Чтобы я отдал тебя и забыл.
София села напротив. В печи догорали угли, красные, как открытые глаза.
— Расскажите мне о ней. Какой она была раньше?
Мирон устало провел ладонью по лицу.
— Мы познакомились на танцах в большом городе. Я приезжал туда с друзьями, она там жила. Потом три года прожила здесь, в этом доме. Я думал — навсегда. А она однажды собрала вещи и ушла. Сказала, что ей тесно. Я тогда не понял. Вернее, не захотел понять.
— Вы думаете, Данило ваш сын?
— Не знаю, — ответил он после долгой паузы. — А она правду просто так не отдаст. Вся ее жизнь держится на молчании.
Они сидели в полутемной комнате: двое людей, которых одна женщина задела по-разному — одну почти погубила, другого оставила жить с вопросом длиной в четверть века…
