На следующий день Клим пришёл как обычно, в половине двенадцатого. Соломия встретила его у входа.
— Ярина сегодня занята.
Тон был почти нейтральный, но в нём слышалось предупреждение.
— Всё хорошо?
— Всё хорошо. Присаживайтесь.
Он сел у окна и заказал у Соломии. Она записала без лишнего слова.
Ярина появилась минут через десять: вышла из кухни с подносом к дальнему столу, увидела его и на секунду остановилась. Только на секунду. Потом пошла дальше. Клим смотрел и понимал: что-то изменилось. Не в движениях, не в голосе. В воздухе.
Она подошла к нему только с заказом.
— Щи и пирожок.
— Ярина…
Она посмотрела спокойно, ровно. Этот спокойный взгляд насторожил его сильнее, чем любой упрёк. В нём не было вопроса — будто ответ уже лежал между ними, и спрашивать должен он.
— Всё в порядке? — сказал Клим.
— Да. Приятного аппетита.
И ушла.
Соломия за стойкой изучала потолок с видом человека, который ни при чём. Клим смотрел в тарелку. Она знает. Или догадывается. Или — хуже — знает точно и ждёт.
Щи были такими же вкусными, как всегда, но ел он медленно. Отец оказался прав: «пока» стало слишком длинным. Момент уже выбирал не он.
Вечером Клим вернулся. Не в серой куртке, а в своём пальто, с часами на руке. Макар остался в машине и ничего не спросил: лицо у Клима было таким, что вопросы становились лишними.
До закрытия оставалось минут сорок. В зале сидели двое: пожилой мужчина с газетой и женщина, ожидавшая заказ на вынос. Неля убирала дальние столы. Соломия считала кассу. Ярина стояла у меловой доски и стирала меню, чтобы утром Галина Терентьевна написала новое.
Дверной колокольчик звякнул. Ярина обернулась. Увидела пальто, часы — всё то, что раньше он прятал. Положила тряпку на стойку.
Соломия перестала считать. Неля замерла с тряпкой в руке.
— Ярина, — сказал Клим.
— Я слушаю.
Он прошёл через зал и остановился в двух шагах. Говорить при людях было неправильно. Уходить и ждать удобного момента — ещё неправильнее.
— Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Я знаю.
Пауза вышла короткой и тяжёлой.
— Знаешь что?
— Дорошенко Клим Святославович. Строительная группа Дорошенко. Бывший владелец этого кафе.
Он не отвёл глаз.
— Да.
Женщина с заказом тихо забрала пакет и вышла. Пожилой мужчина сделал вид, что читает газету, хотя страницу не переворачивал уже несколько минут.
— Соля, Неля, — сказала Ярина, не поворачиваясь. — Закройте, пожалуйста.
Соломия открыла рот.
— Ярина…
— Всё хорошо. Закройте зал.
Неля взяла Соломию за рукав. Пожилой мужчина сам поднялся, оставил деньги на столе и вышел с достоинством человека, который понял чужую границу.
Через две минуты они остались одни.
Ярина подошла к ближайшему столу. Не села, просто встала так, чтобы между ними была хоть какая-то поверхность. Взяла солонку, поставила обратно.
— Рассказывай.
— Что именно?
— Всё.
Клим сел напротив. Пальто не снял — не потому что собирался уходить, а потому что забыл.
— Полтора месяца назад я продал это кафе за тысячу. Подписал договор почти не глядя. Мне казалось, это смешно. Я был с друзьями, они потом выложили пост с фотографией договора и мерзким заголовком.
Ярина слушала, не перебивая.
— Через три недели я ехал мимо и увидел очередь. Зашёл из любопытства. В чужой куртке, потому что не хотел, чтобы меня узнали.
— Почему?
— Потому что стало стыдно. Сначала я хотел просто посмотреть и уйти.
— Но не ушёл.
— Не ушёл.
Он говорил без украшений. Объяснял, но не оправдывался. Теперь он понимал разницу.
— Я должен был сказать сразу. Каждый раз откладывал. Сначала думал, что рано. Потом — что момент не тот. Потом понял, что просто боюсь.
— Чего?
— Что ты скажешь мне уйти. И будешь права.
Ярина смотрела долго. Он не понимал, что именно она видит: вину, трусость, искренность, всё сразу.
— Пост удалил ты?
— Я.
— Зачем начал ходить сюда?
Клим подбирал слова не для красоты, а для точности.
— Потому что увидел, что вы сделали. Это не удача. Это труд. Настоящий. И смеяться над этим было… — он остановился. — Неправильно. Слабое слово, но другого у меня нет.
Ярина снова взяла солонку, повертела в пальцах.
— Знаешь, что меня злит больше всего?
— Что?
— Не то, что ты продал за тысячу. Мне было важно, что продали. Злит, что ты полтора месяца сидел за этим столом. Разговаривал со мной, спрашивал про кафе, про нас, про меню. И молчал.
— Я понимаю.
— Я думала, что знаю, с кем говорю.
— Ты говорила со мной, — тихо сказал Клим. — Не с фамилией. Не с деньгами отца. Со мной.
— Что изменилось, а что нет, решать не тебе.
Он кивнул.
— Ты права.
На кухне капал кран — мелко, равномерно. Его собирались починить уже неделю, но всё не доходили руки.
— Ты хотел сказать ещё что-то? — спросила Ярина.
— Да. Эти полтора месяца были настоящими. Для меня. Я не знаю, имею ли право говорить это после того, как соврал молчанием. Но уйти молча не могу.
Ярина посмотрела иначе — не мягче, но глубже.
— Ты думаешь, я не замечала?
— Соломия говорила?
— Соломия говорила. Но я и сама видела.
Она подошла к окну и постояла к нему спиной.
— Клим, я выросла в детском доме. Я не умею красиво устраивать такие разговоры. Не знаю, как правильно реагировать. Я умею только честно.
— Я тоже хочу честно.
— Тогда честно: мне нужно время. Не потому что я тебя не слышу. Потому что я привыкла думать, прежде чем делать.
— Сколько?
— Не знаю. Может, несколько дней. Может, меньше.
— Хорошо.
— И ещё. Кафе открыто для всех. Ты можешь приходить. Но я пока не готова разговаривать как раньше. Понимаешь?
— Понимаю.
Он поднялся, застегнул пальто. У двери остановился.
— Ярина. То, что ты сделала с этим местом своими руками, с нуля… Я видел много проектов с бюджетами и командами. Это лучше. Честно.
Она ничего не ответила. Клим вышел…
