Соломия наткнулась на тот пост случайно. Ярина попросила её проверить, пишут ли о кафе на местных форумах: есть ли жалобы, нужно ли отвечать, стоит ли заводить страницу. Соломия открыла поиск, ввела название кафе и район, стала листать результаты.
Отзывы были хорошие, простые. Кто-то хвалил пирожки, кто-то писал, что здесь не обманывают с порциями, кто-то советовал приходить до обеда, потому что потом всё разбирают. Соломия уже собиралась закрыть телефон, когда увидела сохранённую копию удалённой публикации.
Заголовок ударил в глаза: «Девчонка из детдома купила помойку за тысячу. Хозяйка нашлась».
Ниже было мутное фото договора. Размытое, но подпись читалась: Дорошенко К. С.
Соломия сидела на табурете у стойки и смотрела в экран. В зале шёл обед, люди ели, звенели ложки, Неля принимала заказ у дальнего стола, Ярина была на кухне с Галиной Терентьевной. Соломия перечитала заголовок ещё раз. Медленно. Потом убрала телефон в карман фартука и вернулась к работе.
До закрытия оставалось шесть часов. Такой разговор нельзя начинать посреди дня.
Клим пришёл в половине первого. Соломия увидела его на пороге и почувствовала, как внутри всё сжалось. Не от чистой злости. От чего-то сложнее, неприятнее, липкого.
Она улыбнулась профессионально — так, как научилась за годы за кассой.
— Здравствуйте. Столик у окна свободен.
Он сел. Ярина вышла из кухни, увидела его, кивнула и подошла.
— Щи сегодня?
— Да. И пирожок с мясом.
— Хорошо.
Соломия смотрела, как Ярина записывает заказ, как Клим тихо говорит ей что-то, как она чуть улыбается в ответ. Не широко — Ярина вообще улыбалась экономно, будто берегла улыбки для случаев, когда нельзя иначе.
Соломия отвернулась к кассе. Дорошенко К. С. Клим. Строительство. Семейное дело. Она вспомнила фамилию не сразу, но вспомнила: щиты, стройки, рекламные баннеры по всему городу. Раньше она проходила мимо и никогда не задерживала взгляд.
Вечером, когда кафе закрыли и Галина Терентьевна ушла, они остались втроём: Ярина, Соломия и Неля. Убирали зал, как обычно. Соломия дождалась, пока Неля уйдёт в подсобку за чистой тряпкой, и подошла к Ярине.
— Мне надо тебе кое-что показать.
Ярина подняла глаза и по лицу подруги сразу поняла: хороших новостей в таком тоне не приносят.
— Что?
Соломия достала телефон, открыла сохранённую копию и протянула.
Ярина взяла телефон. Текст был коротким, но взгляд не проходил по нему быстро: цеплялся за каждое слово, за мутную фотографию, за знакомые инициалы под договором. Она дочитала до конца, задержалась на подписи, потом вернулась к началу и прочла всё ещё раз — медленнее, будто проверяла, не ошиблись ли глаза.
Соломия молчала.
— Дорошенко К. С., — сказала Ярина наконец.
— Да. Клим. Да.
Ярина вернула телефон, взяла тряпку со стойки и начала вытирать поверхность. Медленно, участок за участком, словно именно сейчас нашлось самое важное дело.
— Ярина, — не выдержала Соломия.
— Я слышу.
— Скажи хоть что-нибудь.
— Что именно?
Голос у Ярины был ровный. Не ледяной, не дрожащий. Просто собранный, как бывает у человека, который удерживает внутри слишком много и пока удерживает успешно.
— Он продал тебе это место, смеясь.
— Я знала, что владелец избавляется от убыточного кафе. Левко Петрович объяснял. Я понимала, что для него это не серьёзное дело. Мне было всё равно.
— Но он ходит сюда каждый день. И молчит, кто он.
— Да. Это нечестно.
Неля вернулась из подсобки, остановилась, посмотрела на Соломию, на Ярину, на пространство между ними.
— Что случилось?
— Клим — тот, кто продал ей кафе, — сказала Соломия. — Дорошенко. Строительная группа.
Неля ничего не сказала. Только посмотрела на Ярину.
— Ты как?
— Нормально.
— Неправда, — резко сказала Соломия.
— Я сказала нормально. В смысле — не падаю. Думать буду дома.
Ярина взяла куртку. У двери остановилась.
— Пост удалён.
— Да. Но копия осталась.
— Он удалил.
— И что, это всё меняет?
Ярина взялась за ручку.
— Пока не знаю.
Дома она не спала до двух ночи. Не металась, не плакала, не позволяла мыслям рассыпаться. Думала так же, как считала деньги: по пунктам.
Первое. Он продал кафе за тысячу и смеялся. Его друзья выложили гадкий пост. Это было.
Второе. Он пришёл сам. Не позвонил, не явился бывшим хозяином проверить, что стало с помещением. Надел чужую куртку, встал в очередь, сел за стол. Это тоже было.
Третье. Он ходил почти каждый день. Разговаривал, спрашивал, слушал. Не из вежливости — Ярина умела отличать.
Четвёртое. Он не сказал. Ни разу. Даже когда она спросила про работу и он мог назвать всё прямо.
Злость была бы проще. У злости есть направление и выход. Но злость не приходила чистой. Вместо неё было что-то сложнее: как будто два человека, невозможные рядом, оказались одним и тем же. Тот, кто смеялся над подписью. И тот, кто сидел рядом, пока она искала потерянные восемьдесят, и не сказал ни одного снисходительного слова.
С этим нужно было что-то делать. Только что — Ярина ещё не знала…
