Ярина увидела объявление в среду, когда возвращалась после утренней смены. Она мыла лестницы, санузлы и стеклянные двери в офисном здании с шести утра, и к полудню спина ныла так привычно, будто боль давно стала частью расписания. Левая пятка была стёрта до крови ещё позавчера; пластырь съехал и теперь только мешал идти.
Через старый район она свернула не из любопытства. Так было короче. Ярина умела считать минуты, шаги, остатки хлеба, кипяток в чайнике и деньги до следующей выплаты. Когда дома почти ничего нет, даже семь сэкономленных минут кажутся маленьким подарком.
Листок с объявлением держался на мутном стекле облупленной двери. Скотч отклеивался по краям, бумага пошла волной от сырости. «Продаётся кафе. Цена договорная. Звонить Левко Петровичу». Ниже был номер.
Ярина остановилась. Не потому, что могла позволить себе кафе. В её жизни таких слов даже рядом не стояло. Она просто смотрела сквозь мутное стекло: стулья перевёрнуты на столы, в глубине виднеется стойка, над входом висит старая вывеска, одна буква съехала набок и словно сама устала держаться.
Она набрала номер.
Левко Петрович приехал меньше чем через час. Вышел из машины, увидел перед собой худенькую девушку в куртке не по размеру, с собранными кое-как светлыми волосами, без косметики, с покрасневшими от моющих средств руками. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять: перед ним человек, который не играет в случайную прихоть.
— Вы звонили по объявлению?
— Да.
— Хотите посмотреть?
— Сначала цену.
Он чуть помолчал.
— Тысяча.
Ярина не ахнула, не переспросила. Только внимательнее посмотрела на него, проверяя, не издевается ли.
— Звучит странно, понимаю, — сказал он. — Но объект тяжёлый. Место почти без прохода, кафе стояло закрытым, оборудование старое. Долгов нет. Плита, холодильник, посуда, мебель — всё есть, но состояние рабочее, не больше. Компания пустая. Никаких скрытых запасов там нет.
— Это правда кафе? — спросила она. — Не просто помещение?
— Кухня есть. Семьдесят два квадрата, плюс маленькая подсобка.
Ярина достала кошелёк. Внутри лежала одна купюра. Та самая тысяча. Она три месяца откладывала её на сапоги, потому что старые промокали насквозь, подошва отходила у носка, и в дождь приходилось ступать осторожно, будто земля могла провалиться.
Она посмотрела на деньги и почти беззвучно выдохнула:
— Сапоги подождут.
Левко Петрович услышал, но сделал вид, что нет.
— Я покупаю, — сказала Ярина уже громче.
Он задержался взглядом на её лице.
— Вы должны понимать: после оформления это будет не игрушка. Отчётность, налоги, проверки, ответственность. Всё по-настоящему.
— Я понимаю.
Он снова взглянул на её руки, на кошелёк, где после купюры не осталось ничего, и будто принял внутреннее решение.
— Хорошо. Тогда поедем оформлять.
В машине он спросил:
— Вы когда-нибудь занимались своим делом?
— Нет.
— Тогда почему именно это?
Ярина смотрела в боковое окно. Мимо тянулись гаражи, серые заборы, низкие дома.
— Я всю жизнь убираю чужое, — сказала она ровно, без жалобы. — Хочу хотя бы раз попробовать своё.
После этого Левко Петрович больше не спрашивал. Договор она подписала ближе к середине дня. Назад пошла пешком: на транспорт денег уже не осталось. Пятка саднила сильнее, кроссовки натирали при каждом шаге. Сапоги снова уходили в какое-то неопределённое потом. Но ключ от кафе теперь лежал у неё в кармане…
