Галина Терентьевна приехала в субботу утром на автобусе и привезла две сумки. В первой лежали фартук, нож в чехле и её старая деревянная ложка, потемневшая от лет. Во второй — банки с тушёнкой, томаты, мешочек сушёных трав и свёрток в полотенце, где оказался кусок сала.
Она вошла в зал, остановилась и долго молча смотрела вокруг. В этом молчании было больше пользы, чем в чужих восторгах.
— Так, — сказала она наконец. — Кухню мыть до блеска. Вытяжку разберём. Плиту проверю сама, никому не доверяю. Погнутый стол либо выправить, либо убрать. На таком резать нельзя.
— Здравствуйте, тётя Галя, — осторожно сказала Соломия.
— Здравствуй, Соля. Волосы у тебя опять как пожар, но с этим потом. Кто стены красит?
— Неля.
— Хорошо. Белый не берите. Через неделю станет серым. Нужен тёплый цвет — кремовый, бежевый, что-нибудь человеческое.
Ярина стояла у стойки и не решалась перебить. Потом всё-таки сказала:
— Тётя Галя, вы согласны?
Галина Терентьевна остановилась на пороге кухни и обернулась. Голос у неё стал тем самым, детдомовским — ровным, твёрдым, без сюсюканья, но таким, после которого дети всегда садились за стол.
— Ярина, ты двадцать два года ела мою еду. Думаешь, я теперь откажусь готовить для твоих гостей?
Она скрылась на кухне. Через секунду там уже загремели кастрюли.
Соломия медленно выдохнула.
— Всё. Теперь точно поднимем…
