Он снова замолчал, глядя в потолок. Ветер шевельнул берёзу за окном, по стене скользнула и исчезла тень. Оксана не прерывала паузы. После рассказа о чужой гибели слова о собственной жизни не находились сразу.
— У меня осталось одно кольцо. Даже не знаю, почему его не отдал. Спрятал, и всё. В первый же вечер я надел его на палец. Понравилось. Думал, пусть будет моё.
Теперь он произносил это с недоумением, будто речь шла о поступке, который не мог объяснить даже самому себе. Гладкий кусочек золота казался тогда тем немногим, что удалось сохранить. Тарас смотрел на пустой палец и продолжал:
— А дальше всё поехало. Понемногу. Сначала сон пропал, потом есть перестал. Лежу в съёмной комнате, гляжу в стену. Понимаю, что надо встать, а заставить себя не могу.
— Давно совсем не спал?
— Трое суток. До этого тоже плохо: часа два или три урву — и снова глаза открыты. Последнюю неделю почти ничего не ел.
Оксана поднялась и подошла к окну. Поправила занавеску, хотя та висела ровно. Некоторое время стояла к нему спиной.
— Почему решил вернуться сюда?
Тарас долго искал ответ.
— Сам не знаю. Как будто ноги решили. Лежал, потом поднялся. Оказался на остановке. Доехал до деревни… Пока шёл к дому, всё думал: не пустишь. И будешь права. А всё равно шёл.
Оксана повернулась к нему.
— Значит, тебе нужно было сюда вернуться.
Он приподнялся на локте. Ему показалось, что она либо не поняла самого главного, либо почему-то не хочет называть это вслух.
— Я ведь обокрал тебя. Ты ушла из дома и оставила меня здесь, доверилась. А я взял твоё и сбежал.
— Я услышала.
— Тогда как ты можешь…
Договорить вопрос Тарас не сумел. Оксана снова села возле постели и подала ему кружку. Он не просил, но она решила, что ему надо попить.
— Ты сам пришёл обратно, — сказала она. — Сейчас это главное.
— От этого кража никуда не делась.
— Не делась. Но вернуться ты всё-таки сумел.
Тарас опустился на подушку. Он приготовился к упрёкам, к условиям, к отказу — к чему угодно, чему смог бы найти понятное место в своей прежней жизни. Разговор шёл иначе. Его поступок никто не объявлял невинным, но и самого его не сводили к одному этому поступку. Он ещё не понимал, как на такое отвечать.
За семьдесят три года Оксана научилась различать многое. Видела людей, которые изображали раскаяние и так ничего о себе не говорили. Видела признания, выжатые обстоятельствами, когда отрицать уже бесполезно. Иногда встречала и другую правду: та выходила с болью, потому что человек сам больше не мог носить её в себе. Сейчас она слышала именно такую.
Некоторое время они молчали. Снаружи ветка берёзы мягко задевала раму. Потом Тарас спросил, не отрывая взгляда от потолка:
— А кольцо? Которое ты вчера сняла. Что с ним?
— В нём чужая беда, — ответила Оксана. — Началась задолго до тебя. Я когда-то взяла его и думала, что смогу удерживать в доме, не давать ему действовать. Не смогла.
— Значит, со мной это из-за него? Оно нарочно?
— Оно делало то, ради чего его заговорили. А ты попался рядом.
Тарас повернул голову к тумбочке. Там стояла кружка с остывающим отваром. Кольца не было.
— И что теперь?
Оксана поднялась, поправляя фартук.
— Теперь поешь и ещё поспишь. Дальше поговорим.
— О чём?
У двери она остановилась.
— Надо разобраться, куда попали украшения. И решить, что нам делать.
Она ушла на кухню. Зашумела вода: Оксана мыла руки, собираясь готовить. Берёзовая ветка ещё раз коснулась рамы, и Тарас снова посмотрел вверх. Всё в комнате осталось прежним — кровать, тумбочка, белые щели между брёвнами. Только лежать здесь стало легче.
Он ещё не знал, как можно исправить случившееся. Не понимал, зачем понадобился следующий разговор, если уже рассказал о мешке и погибших. Но одно слово запомнил сразу: «нам». Оксана сказала его так обыденно, будто оно всегда имело к нему отношение. Тарас лежал, прислушиваясь к кухонным звукам, и привыкал к этой непривычной мысли…
