Она поставила кружку и взяла его ладонь. Гладкий жёлтый металл, ни камня, ни гравировки — любую такую вещь можно было бы принять за обычное украшение. Однако Оксане не понадобилось разглядывать. Перед глазами снова возникли газета и дрожащие руки молодого человека, который когда-то принёс ей это кольцо после смерти отца.
Она годами держала его взаперти, надеясь не дать проявиться заложенной в нём силе. Теперь всё, чего пыталась избежать, оказалось перед ней. Под кольцом воспалённая кожа образовала тёмную красную полосу. След выглядел как ожог, чётко охвативший палец. Оксана осторожно потянула металл, и тот соскользнул неожиданно легко.
Кольцо легло на деревянную тумбочку. Оксана смочила чистую тряпицу холодной водой и приложила к воспалённой коже. Мужчина дёрнулся, но не очнулся. Она приподняла его голову и понемногу напоила отваром. Он глотал почти не приходя в себя, пока в кружке не осталось совсем немного. Тогда Оксана снова уложила его на подушку и укрыла.
Из коридора через приоткрытую дверь тянулась узкая полоса света. В комнате смешались горьковатый запах отвара и кисловатый запах измученного тела. Под полом шуршала мышь. Оксана придвинула стул к кровати и стала смотреть на спящего.
Когда лицо перестало быть напряжённым, он показался ей моложе. Под впалыми щеками и усталостью проступало что-то мягкое, чего прежде она почти не замечала. И в который раз стало ясно: об этом человеке ей известно удивительно мало. Даже имя могло оказаться чужим. Он не рассказывал, откуда пришёл и что произошло в лесу. Она не требовала рассказа. Три недели общего быта дали знание его привычек, но не его жизни.
Оксана подняла кольцо с тумбочки и подержала в ладони, не надевая. Сейчас металл был холодным. Без чужого живого тепла он снова почти притворялся безобидной вещью. Она вспоминала того парня с газетным свёртком: уехал, как было велено, вернулся живым. Возможно, так и не понял, от чего спасся. Тогда Оксане казалось, что этого достаточно, а с опасностью, оставшейся в доме, она разберётся позднее.
За окном коротко тявкнула собака, помолчала и затихла. Ночь сделалась совсем беззвучной. Оксана не ложилась. Время от времени переводила взгляд с кольца на лицо гостя, прислушивалась к дыханию, следила, не появляется ли жар. Он дышал ровно. Температуры, по всему судя, не было; главным оставалось крайнее истощение.
Ближе к рассвету она поднялась размять спину и поставила чайник. Пока вода грелась, постояла у окна. Темнота за стеклом постепенно редела, становилась серой, затем с синеватым оттенком. Скоро должны были подать голос птицы. Оксана вернулась к постели и убрала кольцо в карман фартука. Пока пусть побудет там.
Спящий не шевелился. Утром он проснётся, и тогда придёт время говорить. Оксана не знала, с чего он начнёт и что именно откроется в его рассказе. Но была уверена: он вернулся не затем, чтобы снова прятаться за неправдой. Этот разговор уже не сможет остаться разговором хозяйки с человеком, которому понадобился ночлег.
Первая птица осторожно нарушила тишину. За окном светало.
Проснулся он поздно, когда солнце поднялось высоко. Открыл глаза медленно и несколько минут лежал без движения. Потолок узнал сразу: тёмное дерево, белые полоски между брёвнами. Теперь это был знакомый потолок. Не нужно было гадать, куда попал и кто за стеной. Можно было просто дышать и слушать птиц.
Пахло отваром и чем-то печёным, похожим на хлеб. Оксана сидела у стены, положив руки на колени, и смотрела в окно. Стоило ему пошевелиться, как она повернулась.
— Пить, — едва выговорил он.
Она подала питьё. Он выпил и снова откинулся на подушку. Некоторое время рассматривал брёвна, будто без этого не мог собраться с силами. Потом произнёс:
— Я должен рассказать тебе всё как есть.
Оксана поставила кружку, расправила загнувшийся край одеяла. В этой небольшой задержке не было отказа, она лишь оставляла ему возможность самому продолжить.
— Рассказывай.
Он не сразу начал. Слова, кажется, были готовы, но произнести их вслух оказалось труднее, чем держать в голове. Он мог рассказать о себе коротко, как сообщают имя и возраст, однако за этим стояло всё, о чём раньше умалчивал. Теперь рядом сидела та, кому он уже однажды назвал вымышленное имя. Отделить правду от этого первого обмана нельзя было красивым вступлением. Нужно было начать именно с него, глядя на тот же потолок, под которым его впервые оставили отдохнуть. Пока молчал, ещё оставалась возможность быть тем, за кого выдал себя в первый день. После следующей фразы её уже не будет.
— Андрей — это неправда. Я Тарас. Тарас Мельник. Мне тридцать два, я из города…
