Дальше всё слилось в горячечный сон. Демид поил меня горькими отварами, после которых сознание уходило в чёрную глубину. Промывал раны такими едкими настоями, что тело выгибалось дугой. Снова и снова заставлял сросшееся неправильно поддаваться его рукам. Это было лечение без мягкости и утешений, почти жестокое, но в этой жестокости не было ни злобы, ни равнодушия. Он собирал меня по частям, как мастер собирает сломанный механизм, не имея права ошибиться.
Иногда я приходил в себя среди ночи и видел, как он сидит у печи, растирает в ступке сухие корни, слушает моё дыхание и будто спорит с самой смертью, не тратя на неё громких слов. Он говорил мало. Если я просил воды — давал. Если ругался — ждал, пока силы кончатся. Если начинал жалеть себя, смотрел так, что жалость становилась стыдной роскошью. В его избе нельзя было спрятаться за отчаяние: оно там просто не приживалось.
Месяцами я лежал на печи, слушал, как ветер воет в трубе, и смотрел, как Демид сушит травы под потолком. По вечерам он ставил перед тёмной иконой маленькую лампаду и шептал слова, которые я не разбирал. К ноябрю я впервые поднялся. Опёрся о стену, облился потом, сжал зубы так, что в челюсти хрустнуло, и сделал шаг. Один. Потом второй. Ноги болели, были покрыты багровыми рубцами и ныли на перемену погоды, но они держали меня. Они были моими.
Демид в тот день не похвалил меня и не улыбнулся. Только поставил табурет чуть дальше, чем прежде, и сказал дойти. Я сделал ещё три шага, потом рухнул на лавку, задыхаясь, как после марш-броска. Старик налил мне воды и проворчал, что ноги, если их всё время жалеть, быстро становятся чужими. Я тогда ненавидел его за эти слова, а позже понял: именно так он возвращал мне не только кости и мышцы, но и прежнюю волю.
Когда приехала мать, Демид не взял ни одной купюры из тех денег, что она привезла. Он вернул узелок ей в руки так, будто речь шла о лишней краюхе хлеба, и только мне протянул маленькую деревянную фигурку. Птица с раскинутыми крыльями, вырезанная из цельного куска кедра. Ястреб. Он был грубоватый, без украшательства, но в каждой линии чувствовалась сила полёта. Старик сказал, чтобы я летал осторожно. Я сжал фигурку в ладони, посмотрел в его прозрачные, выцветшие глаза и ответил, что обязан ему жизнью. Позовёт — приду хоть из-под земли…
