Прошло десять лет. За это время прежний порядок рассыпался, как трухлявая доска под сапогом, и наступили годы, когда человеческая жизнь порой стоила дешевле пустой гильзы. На календаре был 1996-й. Я жил в большом городе за четыреста километров от деревни Демида и служил начальником охраны на небольшом заводе. Мы держались из последних сил, отбиваясь от тех, кто приходил не строить, а отнимать. Для человека, слишком рано наглядевшегося на смерть, такая работа была почти спокойной.
Завод был старый, с облезлыми цехами, ржавыми воротами и людьми, которые приходили туда не из любви к станкам, а потому что больше идти было некуда. Я знал каждого сторожа, каждого мастера, каждую дырку в заборе. По ночам мы слушали, как за стеной города растёт чужая жадность: сегодня требуют долю, завтра предлагают продать склад, послезавтра приезжают крепкие ребята и объясняют, что сопротивление вредно для здоровья. Я привык решать такие вопросы холодно, без героизма. Но ни один из них не касался меня так, как весть из деревни.
Деревянный ястреб всегда лежал в кармане моей куртки. Я нащупывал его острые, постепенно сглаженные пальцами грани всякий раз, когда нужно было удержать в себе холодную ясность. В тот вечер валил мокрый тяжёлый снег. Я сидел в тесной конторке, пил крепкий чай без сахара и просматривал накладные, когда в дверь осторожно постучали.
На пороге стоял мужик в засаленном тулупе. Красное от мороза лицо, седая щетина, глаза усталые, будто он ехал не один день, а целую жизнь. Я узнал его не сразу. Левко, сосед Демида. Тот самый, что десять лет назад помогал заносить мои носилки в избу. Он мял шапку в руках, оставляя на линолеуме грязные лужицы, и всё никак не решался переступить порог.
— Здравствуй, Остап, — хрипло сказал он. — Еле тебя нашёл. Твои ребята на проходной чуть обратно меня не завернули.
Я поднялся, подвинул ему стул, налил горячего чая в чистую кружку. Внутри уже напряглась та струна, которая редко ошибалась. Такие люди не ездят в город за четыреста километров ради пустого разговора.
— Что у вас случилось, Левко?
Он выпил чай почти залпом, обжёгся, сморщился, вытер губы рукавом.
— Беда, Остап. К Демиду городские наведались. На чёрном джипе. Бригада Бугая, может, слыхал про такого? Отморозки без тормозов. Узнали, что у старика деревенские деньги держат. Велели всё выдать. Сени ему разворотили, как зверьё. Завтра ночью вернуться обещали. Говорят, если не отдаст, сожгут хату вместе с ним.
Пальцы сами сжались в кулаки. Я спросил тихо:
— Демид отдал?
Левко мотнул головой, и в этом движении было одновременно отчаяние и гордость.
— Куда там. Сказал: чужого не продаю и чужого не отдаю. А наши мужики попрятались. С чем нам против стволов идти? С вилами? У них пистолеты, обрезы. Старик сидит, будто ничего не случилось, травы перебирает. Я как увидел — сразу на попутку. Ты же ему слово давал. Я помню.
Я подошёл к вешалке, снял куртку и сунул руку в карман. Деревянные крылья легли в ладонь так привычно, будто ждали этого часа.
— Когда они собирались вернуться?
— Завтра затемно. Как ночь ляжет.
— Жди в машине. Я соберусь быстро.
Сборы заняли меньше четверти часа. Заводских ребят я не позвал. У каждого из них были семьи, дети, свои долги и страхи. Это была не их война. Из сейфа я достал старый служебный пистолет, два магазина, охотничий нож, моток прочного шнура и тяжёлый фонарь. Набор человека, который едет не уговаривать, а закрывать вопрос.
Дорога растянулась на шесть часов. Снег усиливался, превращаясь в плотную белую стену. За окнами проплывали мёртвые пейзажи смутных лет: пустые фермы, тёмные деревни, редкие огни в домах, где люди старались не смотреть наружу после заката. Мир гнил заживо, и на этой разрухе жирели такие, как Бугай и его хозяин Лис. Они ничего не строили, ничего не берегли, не знали цены ни хлебу, ни слову. Только забирали, потому что привыкли считать страх чужим паспортом в любую дверь.
Левко дремал рядом, уронив голову на грудь, но каждый раз, когда машина подпрыгивала на выбоине, просыпался и виновато оглядывался на меня, будто это он придумал беду. Я молчал. В дороге ко мне всегда возвращалось прошлое: госпитальный потолок, горячие повязки, Демидовы пальцы, его спокойное «терпи». Я думал о том, что долг иногда ждёт годами, не стареет, не требует процентов, но однажды просто кладёт руку на плечо. И тогда нельзя делать вид, что не услышал.
В деревню мы въехали глубоко за полночь. Тишина стояла такая плотная, что казалось, её можно резать ножом. Даже собаки молчали. Я высадил Левко у его дома, велел запереться, погасить свет и не высовываться, что бы ни услышал. Машину увёл в овраг за лесополосой, накрыл брезентом, присыпал снегом и дальше пошёл пешком. Изба Демида темнела у самой кромки леса. Над трубой тянулась тонкая струйка дыма. Чем ближе я подходил, тем явственнее видел след чужой наглости: расколотые доски, вдавленные каблуками сугробы, погнутый лом у поленницы. У сеней зияла рваная пустота, дверь валялась, сорванная с петель, а на ступенях чернели следы тяжёлых ботинок…
