Пар валил у Бугая изо рта густыми белыми клубами. Он держал пистолет двумя руками и водил стволом то по бане, то по лесу, то по закрытой двери. От прежней ленивой уверенности не осталось ничего. Передо мной стоял не хозяин положения, а загнанная крыса, готовая кусаться от ужаса.
— Кто здесь? — голос сорвался почти на визг. — Выходи! Я всех вас положу!
Он выстрелил наугад. Пуля вошла в бревенчатую стену, выбив фонтанчик щепы.
Я стоял в десяти шагах, скрытый густой тенью. Мог закончить всё просто. Но простая смерть для таких людей слишком быстра. Страх учит лучше, особенно когда человеку впервые показывают его настоящую цену.
— Вы пришли за чужим, — сказал я из темноты. — Теперь расплатитесь своим.
Бугай вздрогнул, резко развернулся и выпустил ещё две пули в пустоту.
— Кто ты такой? Ты хоть понимаешь, чьи мы люди? Лис тебя из-под земли достанет!
— Лис далеко, — ответил я, меняя позицию. — А лес рядом. И он сегодня голоден.
Бугай пятился к машине. Упёрся спиной в капот, дёрнул ручку пассажирской двери и не сразу понял, что та заблокирована. Дёргал снова и снова, не отрывая взгляда от чёрной кромки деревьев.
— Чего тебе надо? Деньги? Машину забирай! Всё забирай, только дай уйти!
Час назад этот человек обещал сжечь старика живьём. Теперь торговался за собственную шкуру, предлагая то, что ещё недавно считал доказательством силы. Я не ответил. Тишина сделала своё. В зимнем лесу она умеет давить на череп не хуже кулака. В конце концов Бугай сорвался: начал стрелять во все стороны, пока затвор не щёлкнул впустую. Он нажал ещё раз, ещё, будто отказывался верить, что остался без защиты. Потом швырнул бесполезный пистолет в снег и побежал.
Не к дороге и не к калитке. В слепой панике он рванул через сугробы к замёрзшему болоту, о котором Демид предупреждал меня ещё ночью. Я не погнался сразу. Подобрал оружие, проверил Бритого, оттащил водительский пистолет, затем пошёл по глубоким рваным следам Бугая. Спешить было некуда. Там, куда он бежал, лесная глушь сама умела держать должников.
Лес быстро стал гуще. Сосны сменились кривыми берёзами и ольхой, воздух наполнился запахом прелой листвы и болотной гнили. Впереди хрустнул лёд, потом раздался крик — хриплый, рваный, полный такого ужаса, который нельзя сыграть. Я остановился, выждал, прислушался. Крик перешёл в булькающее дыхание.
Фонарь ударил узким белым лучом в темноту. Бугай провалился по грудь. Дублёнка намокла и тянула вниз, словно на плечи ему легла свинцовая плита. Он цеплялся за тонкие ветки мёртвого кустарника, но они ломались в окоченевших пальцах. Чёрная вода расползалась по снегу грязным пятном.
Я подошёл по тем кочкам, которые запомнил со слов Демида, и остановился в нескольких шагах.
Под ногами жила тонкая обманчивая корка. Стоило ошибиться на полшага, и я оказался бы рядом с ним в той же чёрной воде. Фонарь выхватывал из мрака пар, сломанные ветки, перекошенное от ужаса лицо Бугая. Ночь вокруг будто затаила дыхание. Даже лес молчал, наблюдая, как человек, привыкший топить других в страхе, сам уходит в холодную тину.
— Вытащи! — прохрипел он, отплёвываясь. — Слышишь? Вытащи меня!
— Недавно ты обещал сжечь человека заживо, — сказал я. — Теперь просишь о помощи.
— Я всё отдам! Лис заплатит! Любые деньги!
Он плакал. Не от раскаяния — от холода и животного страха. Его власть, его связи, его оружие ничего не значили в чёрной трясине. Я смотрел, пока движение его рук не стало вялым, а глаза не начали мутнеть. Топить я его не собирался. Я не палач. Я бросил ему петлю шнура и приказал хвататься. Болото отпустило добычу неохотно, с влажным чавканьем. Через несколько минут Бугай лежал на насте, согнувшись, захлёбываясь болотной водой.
Я связал ему руки и поволок обратно к избе. Во дворе его люди уже не походили на банду. Длинный сидел в яме, водитель скулил за баней, Бритый храпел на крыльце. Я собрал их всех в свете горящих фар, отобрал оружие и сложил подальше. Хищники превратились в мокрых, побитых, дрожащих псов…
