Бугай немного пришёл в себя и попытался поднять голову. Губы у него посинели, взгляд плавал.
— Что ты с нами сделаешь?
Я не ответил. Подошёл к внедорожнику, распахнул багажник и нашёл канистру с бензином. Машина была для них больше чем железом. Она была знаком силы, кожаным салоном их наглости, крепостью на колёсах, купленной чужими слезами. Я открыл двери, щедро плеснул бензин внутрь. Резкий химический запах перебил морозную свежесть и дым печной трубы.
Они поняли раньше, чем вспыхнула спичка. Бугай зашевелился, Длинный замычал сквозь кляп, водитель зажмурился. Я поднёс огонь к открытому салону и бросил спичку. Пламя взялось сразу, с глухим хлопком. Внутри внедорожник превратился в ревущую печь. Стёкла лопались, пластик корчился, чёрный дым рвался в звёздное небо.
— Смотри, — сказал я Бугаю, ставя его на колени. — Хорошо смотри.
Он смотрел. В огне сгорала не просто машина. Сгорала его уверенность, что любой двор можно купить страхом, любую дверь открыть угрозой, любого старика поставить на колени.
Пламя отражалось в его глазах, и в этом отражении он казался старше, меньше, почти жалким. Дорогая дублёнка висела мокрым комом, руки были связаны, подбородок дрожал. Ещё недавно он называл себя силой, а теперь смотрел, как сила плавится, трескается и осыпается чёрными хлопьями на снег. Иногда человеку достаточно увидеть гибель собственного символа, чтобы понять: за ним самим ничего не стоит.
— Вы любите забирать чужое, — произнёс я, перекрывая гул пламени. — Думаете, мир принадлежит тому, у кого в руке ствол. Но здесь вы никто. Пустое место.
Я разрезал путы на их ногах, руки оставил связанными.
— До большой дороги около сорока километров. Пойдёте старой лесной просекой. Снег глубокий, холод злой, волки тоже голодные. Не остановитесь — к утру доберётесь до людей. Сядете отдохнуть — уснёте и не проснётесь. Вернётесь сюда — разговора уже не будет.
Водитель поднял мокрое от слёз лицо.
— Мы не дойдём. Он весь мокрый.
— Значит, понесёте. Или бросите. Вы же бригада, братья, как сами говорите. Вот и проверите, чего стоит ваше братство, когда каждый думает только о собственной шкуре.
Они поднимались тяжело, падали, снова вставали. Никто не угрожал. В них уже не осталось той показной злобы, с которой они приехали. Длинный и Бритый подхватили Бугая под руки. Водитель пошёл первым, пробивая тропу. Скоро их силуэты растворились в чёрной стылой глубине леса.
Шансов у них было немного, но выбор я дал. Тот самый выбор, которого они никогда не оставляли своим жертвам.
Внедорожник догорал. Жар был таким сильным, что снег у крыльца осел и потемнел. Дверь избы тихо скрипнула. На пороге появился Демид в старом ватнике, поверх которого набросил шерстяной платок. В руках у него была кружка горячего чая. Он посмотрел на огненный остов, потом на следы, уходящие к лесу.
— Ушли?
— Ушли, отец.
— И назад дороги не найдут?
— Не найдут.
Демид кивнул, будто речь шла о том, что снег к утру снова заметёт тропу.
— Жёстко ты их проводил.
— Как умел. Деньги целы, дом стоит. А они теперь сами расскажут такую сказку, что никто не захочет проверять.
Старик протянул кружку. Чай обжёг горло и разошёлся по телу настоящим теплом. Только тогда я понял, как устал. Адреналин отступал, оставляя вместо себя глухую боль в старых рубцах на ногах. Я смотрел на пламя и думал, что ночь ещё долго будет возвращаться ко мне в снах…
