Котельная представляла собой огромный зал из красного кирпича, частично ушедший в землю. Стёкол в окнах давно не было, ветер свободно проходил сквозь проёмы и шевелил на полу морозную пыль. В центре возвышались три ржавых котла, похожие на корпуса выброшенных кораблей.
Я обошёл здание. Задний выход перекрывала рухнувшая балка; пройти можно было только через двустворчатые ворота. В каждом тёмном углу я проверил следы, осмотрел дверные ниши и пространство под лестницей. Засады не было. Зато под котлами сохранились решётки старых зольных каналов, уходивших в заводские коммуникации. Я отметил их как возможный путь отхода.
Для разговора выбрал место между двумя котлами. За спиной находился сплошной металлический корпус, впереди на пятнадцать метров открывался весь зал. Спрятаться и незаметно приблизиться здесь было почти невозможно. Я встал в тени, сунул руки в карманы и начал ждать.
Минуты тянулись медленно. Из пустых окон доносился свист ветра, где-то наверху поскрипывал лист железа. Я думал о Соломии, которая сидела за гермодверью и считала каждый неизвестный звук. Хотелось вернуться к ней немедленно, но хирург не закрывает рану, не очистив её источник. Пока Мирослав и Шрам боролись за право командовать, ни один подвал не мог стать безопасным.
Ожидание всегда тяжелее действия. Во время операции руки заняты, разум следует порядку, и даже страх вынужден отступить перед следующей задачей. В пустой котельной делать было нечего, кроме как слушать ветер и следить за временем. Я несколько раз проверил пульс на запястье, размял пальцы, оглядел ворота. Тело оставалось спокойным, но память без спроса возвращала свет прыгающего фонаря над Мирославом и тёмную кровь на кухонной клеёнке.
Тогда передо мной лежал не хозяин заведений и не человек, которого боялся город, а тяжелораненый пациент. Врачу не положено выбирать, достоин ли тот спасения. Теперь долг, возникший после той операции, развернулся странным образом: Мирослав считал, что обязан щадить меня, а я требовал, чтобы он пощадил девушку. Мы оба опирались на одну ночь, но понимали её смысл по-разному.
Через тридцать пять минут снаружи послышался низкий звук двигателя. Машина приближалась медленно. Тормоза скрипнули, мотор замолчал, хлопнула одна дверь. Жёлтые лучи фар легли на кирпичную стену и подсветили облака пыли.
Шаги были тяжёлыми и уверенными. Человек не крался, хотя входил на территорию, которую не контролировал. В воротах появился Мирослав. На нём было длинное тёмное пальто, на плечах белела изморозь. Он остановился, позволил глазам привыкнуть к полумраку, затем направился в центр зала.
В пятнадцати метрах от меня Сивый остановился. За прошедшие годы его волосы стали почти белыми, но взгляд остался прежним — внимательным, холодным, цепким. Несколько секунд мы молча изучали друг друга.
— Здравствуй, Остап Андреевич, — первым произнёс он. — Ты совсем не изменился. Всё так же выбираешь место, откуда видишь чужие руки, и смотришь, будто человек уже лежит у тебя на столе.
— На том столе ты слушал каждое моё слово. А теперь твои люди не слышат собственного хозяина.
Мирослав медленно расстегнул верхнюю пуговицу пальто.
— Я помню ту ночь. Назар держал фонарь, и свет прыгал по стенам, потому что у него дрожали руки. У тебя не дрогнула ни одна. Потом врачи из большого города удивлялись, как ты сумел восстановить повреждённые сосуды в кухне. Если бы не этот долг, сегодня сюда пришёл бы не я, а много вооружённых людей.
— Тогда мы бы не разговаривали. Но ты приехал один, поэтому объясни: зачем человеку, который управляет десятками заведений и предприятий, понадобилось ломать девятнадцатилетнюю певицу?
Сивый отвёл взгляд к пустому окну. Моё слово задело его, однако отвечать он не торопился. В нём боролись два Мирослава: тот, кто помнил собственную кровь на столе, и тот, кто десятилетиями строил власть на беспрекословном подчинении.
Наконец он сделал несколько шагов в сторону, сохраняя дистанцию.
— Ты называешь это жестокостью, а я называю порядком. Если один человек публично нарушает обязательство и уходит без последствий, завтра его примеру последуют десятки. У меня работают сотни людей. Они выполняют договорённости, потому что знают: моё решение обязательно для всех.
— Соломия не солдат и не заключённая. Она поёт в ресторане. У неё есть право выйти за дверь.
— Ты сам много лет служил. Представь подразделение, где каждый решает, когда ему закончить службу.
— Не прикрывай похищение военной дисциплиной. Дисциплина держится не только на страхе, но и на доверии. Когда за желание жить собственной жизнью человека хватают ночью и тащат в машину, это уже террор. А террор первым делом разрушает подчинение изнутри. Шрам доказал это сегодня: ты отдал приказ, а он отправил людей дальше.
На лице Сивого едва заметно дрогнула мышца. Он понял, что наш разговор давно вышел за пределы судьбы одной певицы…
