Мирослав повернулся к окну и долго смотрел на мутный зимний свет.
— Шрам слишком поверил в собственную силу, — сказал он наконец. — Ему кажется, что время не меняется и любой вопрос можно решить угрозой. Я собирался ограничить его полномочия. Видимо, он почувствовал это раньше, чем я успел действовать.
В голосе Сивого звучала усталость человека, который впервые заметил: созданный им механизм уже не подчиняется рычагам. Однако даже сейчас он не хотел признавать ошибку полностью.
— Послушай меня, Остап. Ты однажды спас мне жизнь, и я не отказываюсь от долга. Даю слово: девушку никто не тронет. Пусть уезжает, поступает в училище, поёт где хочет. Я объявлю, что отпускаю её по личному решению и закрываю вопрос. Но ты должен привести её ко мне. Я сам отвезу её на вокзал, чтобы Шрам не смог заявить, будто она сбежала вопреки моей воле.
Я внимательно смотрел ему в лицо. Мирослав не лгал. В своей системе координат он предложил самый широкий компромисс, на какой был способен: сохранить внешнюю власть и одновременно выполнить долг. Но его предложение опоздало.
— Я верю твоему слову, — ответил я. — И всё равно не приведу её.
Брови Сивого сошлись.
— Почему?
— Потому что дорога до вокзала принадлежит уже не тебе. Шрам перехватит машину на первом перекрёстке. Твои люди проигнорировали прямой приказ и пытались выбить сведения из Игнатыча. Ты пока не контролируешь улицу.
Мирослав усмехнулся, но в этой усмешке было больше горечи, чем уверенности.
— Ты переоцениваешь его. Он жесток, тщеславен и глуп, но не самоубийца. В открытую против меня не пойдёт. Для этого у него не хватит ни людей, ни духа.
Последние слова ещё звучали под сводами, когда снаружи возник далёкий гул. Сначала один низкий рокот, затем второй и третий. Машины шли быстро, ломая замёрзший кустарник на подъезде к заводу.
Мирослав замолчал. Мы оба повернули головы к воротам. Три тяжёлых внедорожника одновременно вылетели на пустырь. Визг тормозов ударил по стенам, двери распахнулись почти слитно. Шесть фар направили свет внутрь котельной, превратив пыль в ослепительные полосы.
В этих полосах двигались тёмные фигуры. Не меньше десяти человек расходились от машин, занимая позиции. Мирослав медленно вынул руки из карманов. Лицо стало таким же бледным, как волосы.
— Ты оказался прав, — процедил он. — Шрам всё-таки решил умереть.
Смысл нападения был очевиден. Убрав в одном месте старого хозяина и неудобного ветерана, Шрам мог обвинить каждого в смерти другого, а затем занять освободившееся место. Соломия была лишь поводом, который позволил собрать людей и следить за нашей встречей.
Времени для сожалений не осталось. Я увидел, как у ворот поднялись первые стволы, и рванул Мирослава в густую тень за корпусом котла.
В ту же секунду там, где он только что стоял, кирпич разлетелся от первой автоматной очереди…
