Игнатыч остался. Он собирался убрать следы, поговорить с соседями и притвориться, будто всю ночь провёл у печки с бутылкой. К пожилому инвалиду люди Шрама могли отнестись снисходительно, если не заподозрят, что он помогал нам. Мы договорились: при первой опасности он тоже уйдёт к старым знакомым.
Под листами ржавого железа обнаружилась тяжёлая крышка люка. Я сдвинул её, первым спустился по скользким скобам, затем принял у Соломии фонарь и помог ей поставить ноги правильно. Подземелье встретило нас паром, запахом сырой земли и застоявшейся воды. Луч света выхватывал бетонные своды, толстые трубы и капли, падавшие с одинаковым звуком.
— Держись за мой бушлат и ступай точно следом, — предупредил я. — Здесь легко поскользнуться или наткнуться на ржавый металл.
Соломия вцепилась в ткань обеими руками. Временами она вздрагивала так сильно, что дрожь передавалась мне через куртку. Теперь причиной был не холод. После фургона, погони и внезапного бегства под землю её сознание ожидало нападения из любой темноты.
Чтобы не дать страху разрастись, я попросил её рассказать о Шраме.
— Он отвечает у Сивого за силовые дела, — отозвалась она. Голос многократно повторился под сводами. — Мирослав предпочитает договариваться тихо. Ему важно, чтобы снаружи всё выглядело законно и прилично. А Шрам любит сам процесс запугивания. Он собирает долги, давит на владельцев заведений, наказывает тех, кто спорит.
Соломия осторожно переступила через поток тёмной воды и продолжила:
— В ресторане говорят, что он давно метит на место хозяина. Возле него всё больше молодых бойцов, которым хочется быстрых денег и власти. Они слушают его охотнее, чем старших.
Значит, утренняя охота могла быть не просто чрезмерным усердием. Шрам проверял границы: насколько твёрдо ещё звучит слово Мирослава и можно ли действовать от его имени без разрешения. Соломия оказалась удобным предлогом, а моё вмешательство — неожиданным препятствием.
Коллектор тянулся почти сорок минут. Воздух становился тяжелее, свет фонаря тускнел на влажных стенах. Наконец впереди возникла глухая перегородка и массивная стальная дверь со штурвалом. Механизм приржавел. Я нашёл кусок арматуры, использовал его как рычаг и медленно сдвинул запоры. Металл застонал, с петель посыпалась ржавая пыль, но дверь открылась.
За ней находился просторный подземный пункт: пустые стеллажи, старые пульты без проводов, толстый слой пыли. Здесь было сухо, а стены поглощали звуки. Я провёл Соломию в комнату, где сохранились металлический стол и два стула, поставил фонарь так, чтобы свет отражался от потолка, и протянул ей воду.
— Они не остановятся, правда? — спросила она. — Шрам обыщет весь город. Вы рискуете из-за человека, которого увидели впервые.
Я сел на край стола. Её вопрос вернул меня к другой подземной тесноте — кузову санитарной машины, зажатой когда-то в горном ущелье. Наш конвой попал под огонь, автомобили горели, вокруг взрывалась земля. На импровизированном столе лежал молодой солдат с тяжёлым ранением живота. Командир охраны кричал, чтобы я бросил его и уходил в укрытие: по его мнению, раненый всё равно не выжил бы.
Я не ушёл. Продолжал операцию при свете пожара, пока вокруг били пули. Не потому, что считал себя бессмертным, а потому, что врач однажды должен решить, существуют ли для него жизни, которые допустимо списать ради собственного удобства. Если согласиться с этим хотя бы раз, следующая граница отодвинется ещё дальше.
— Ты не случайная помеха, Соломия, — сказал я. — Ты человек, которому нужна помощь. Те, кто охотится за тобой, уже перешли черту. И пока у меня есть возможность этому помешать, я не уйду.
В ту же секунду отобранная рация ожила. Сначала динамик пронзительно пискнул, затем все голоса исчезли. После тяжёлой паузы заговорил человек, которого Соломия узнала раньше меня.
Сам Мирослав Сивый вышел в эфир, и его тихий голос заставил замолчать весь город…
