— Всем группам слушать внимательно, — произнёс Мирослав. Он говорил негромко, но каждое слово звучало жёстче крика. — Поиск девушки прекратить. Машины вернуть на базу. Шрам, если хотя бы один твой человек сделает шаг в сторону промышленной зоны, отвечать будешь лично.
В эфире повисло молчание. Кто-то случайно нажал кнопку, и из динамика донеслось тяжёлое дыхание, но никто не осмелился перебить хозяина.
— Человека, который забрал девушку у ваших исполнителей, зовут Остап Андреевич, — продолжил Сивый. — Запомните это имя. Тот, кто поднимет на него руку или позволит себе угрозу, будет иметь дело со мной. Я сам найду его и приеду без охраны. Возле меня никого из вас быть не должно.
Рация щёлкнула. Соломия сидела, прижавшись к спинке стула. Для неё этот голос ещё недавно означал только власть и опасность, а теперь тот же человек публично остановил погоню.
Мой расчёт оправдался лишь наполовину. Мирослав понимал, что нападение на меня может вызвать ответ людей, с которыми я служил и которых когда-то спасал. Ему не нужна была большая война из-за одной необдуманной попытки похищения. Но обещание приехать одному являлось не окончанием конфликта, а приглашением к переговорам. Сивый уважал старый долг, однако не привык отказываться от своего решения без условий.
— Он найдёт нас? — прошептала Соломия.
— Не сразу. Но он знает моих знакомых и начнёт с Игнатыча. Способ передать сообщение найдётся.
Я проверил дверь. За толстым металлом девушка могла переждать обыск, но любое укрытие становится ловушкой, если враг получает достаточно времени. Нужно было понять, кто действительно контролирует людей на поверхности: Мирослав или его честолюбивый помощник.
Мы погасили фонарь и несколько минут сидели в полной темноте. Я считал удары сердца. Шестьдесят в минуту — ровно, без перебоев. Рядом слышалось частое дыхание Соломии. Чтобы вернуть ей ощущение порядка, я заговорил о «золотом часе» — времени после тяжёлой травмы, когда каждое правильное действие особенно увеличивает шансы пациента.
В темноте исчезали размеры комнаты. Шорох рукава казался движением в дальнем коридоре, падение капли — шагом за дверью. Соломия несколько раз задерживала дыхание, прислушиваясь, и каждый раз ей требовалось усилие, чтобы снова выдохнуть. Я говорил ровно и неторопливо, не потому, что лекция могла решить нашу проблему, а потому, что знакомая последовательность слов возвращала сознанию опору. Пока человек слушает, сравнивает и задаёт себе внутренние вопросы, ужас уже не владеет им безраздельно.
Я объяснил, что «золотой час» не является точной отметкой на часах. Это напоминание: нельзя растрачивать время, когда положение ещё можно изменить. В полевом госпитале мы не могли отменить ранение, но могли остановить его последствия. Здесь мы не могли стереть утреннее похищение, зато ещё могли не позволить ему определить дальнейшую судьбу Соломии. Она слушала, и её дыхание понемногу становилось глубже.
— Сейчас такой час есть у нас, — объяснил я. — Сивый остановил своих людей, значит, появилась фора. Но он уже ищет способ вынуть нас из этого укрытия без шума. Я не стану ждать, пока решение примут за нас.
Я оставил Соломии воду, фонарь и найденный револьвер. Показал внутренний засов и повторил условный сигнал: три коротких удара, пауза, два длинных. На любой другой стук она не должна была отвечать.
— Вы уходите? — спросила она, с трудом сохраняя спокойствие.
— Чтобы никто не добрался сюда. Запрёшься изнутри. Если услышишь, что дверь пытаются ломать, не выдавай себя до последнего. Я вернусь.
— Вам не страшно? У них люди, оружие, связи. А мы сидим под землёй.
— Страх — обычная работа организма. Он ускоряет сердце и заставляет мышцы дрожать. Но решение всё равно принимает человек.
Я вышел в коридор и притворил тяжёлую дверь. С внутренней стороны заскрежетал штурвал, запорные ригели вошли в пазы. Теперь между Соломией и преследователями лежали метры бетона и сталь. А мне предстояло подняться наверх и выяснить, насколько долго продлится наша фора…
