После первой встречи сближение продолжалось без спешки. София то тянулась к Олесе, то снова замыкалась, и мать принимала оба состояния. Она не пыталась заполнить все потерянные годы за несколько дней. На очередной встрече снова рассказывала знакомую историю, приносила ту же куклу, напевала колыбельную. Девочка слушала мелодию особенно внимательно: слова она не помнила, зато узнавание жило где-то глубже памяти. Постепенно рядом с Олесей ей стало не страшно молчать, задавать вопросы и брать ее за руку.
Когда специалисты решили, что переход можно продолжить дома, Олеся повезла дочь в деревню. Родительский дом встретил их сыростью и запустением. За годы без настоящей хозяйской заботы крыльцо перекосилось, на стенах проступили влажные пятна, а половицы местами разошлись. Под снегом угадывались грядки заброшенного огорода. Помещение для зимовки пчел стояло с поврежденной крышей, а вдоль него темнели пустые ульи, в которых больше не слышалось привычного гула.
Олеся медленно переходила из комнаты в комнату и касалась ладонью стен. Все было знакомым и одновременно чужим. Здесь стояла материнская кровать, там отец держал инструменты, у окна сестры когда-то делали уроки. Теперь на вещах лежала пыль, а воспоминания отзывались не только теплом, но и болью. Она боялась, что возвращение окажется тяжелее неволи: там дом жил в памяти нетронутым, а здесь приходилось видеть, что с ним сделали годы равнодушия.
Но рядом была София. Девочка изучала комнаты без груза материнских воспоминаний, заглядывала за двери, трогала узоры на наличниках и спрашивала, где спала ее бабушка. Эти вопросы возвращали дому не прошлое, а будущее. На другом конце деревни находилась Марфа Остаповна, ставшая для Олеси роднее многих кровных родственников. Старуха приходила с тряпками, банками настоев и неизменным требованием сначала протопить комнаты, а уже потом предаваться воспоминаниям.
София привыкала к новому месту быстрее взрослых. Поначалу просыпалась ночью и звала Олесю неуверенно, будто проверяя, имеет ли право произносить слово «мама». Олеся сразу отзывалась и садилась рядом, пока дыхание ребенка не становилось ровным. Днем девочка охотно ходила к Марфе Остаповне, слушала деда Панаса и постепенно перестала прятаться за матерью при виде соседей. Она не забыла прежнюю жизнь, но родной дом перестал казаться ей чужим.
О пасеке Олеся заговорила еще зимой. Отцовские ульи были пусты и повреждены, однако выбросить их она не позволила. Каждый осматривала, отделяя то, что можно починить. Денег оставалось немного, поэтому восстановить все сразу было невозможно. Она решила начинать с нескольких семей, а затем расширять пасеку настолько, насколько позволят силы и первый мед.
Весной Олеся съездила к опытным пчеловодам из дальних мест и купила первые семьи. Часть средств выручила сама, часть собрали соседи, которым было стыдно за прежнее недоверие. Она принимала помощь не как плату за жалость, а как вклад в общее дело. Дед Панас принялся чинить старые корпуса и объяснял, как отец Олеси ставил ульи, чтобы утреннее солнце раньше согревало летки. Максим в свободные дни приезжал латать крышу помещения для зимовки. Марфа Остаповна замечала, что молодой инспектор мог бы закончить работу быстрее, но почему-то всегда находил еще одну доску, требующую замены.
Олеся не строила планов дальше ближайшего дня. Утром растапливала печь, собирала Софию, затем шла к ульям или разбирала дом. Вечером зашивала рабочую одежду, слушала дочерины рассказы и проверяла, закрыты ли двери. Привычка ждать опасности уходила медленно. Однако теперь стук чаще означал приход соседа с инструментом, а не появление врага. Дом согревался не только от огня: в нем снова появились голоса, детские шаги и ожидание завтрашней работы. К середине весны двор уже было не узнать, а впереди оставался день, когда вся деревня решила прийти Олесе на помощь…
