Утром во двор начали сходиться люди. Мужчины принесли пилы, молотки и доски, женщины — известь, ведра и еду, дети сразу нашли себе занятие среди щепок. Одни ремонтировали помещение для зимовки, другие выравнивали площадки под новые ульи, третьи латали крышу и крыльцо. Дед Панас распоряжался громче всех, потому что помнил, как пасека была устроена при отце Олеси. Его поправляли, спорили с ним, снова брались за дело, и шум работы разносился далеко по притихшей деревне.
Олеся переходила от одной группы к другой, благодарила, подавала инструменты, носила воду. Еще недавно эти люди перешептывались о ней за спиной, некоторые верили в историю о самозванке. Теперь они чинили ее дом. Она не требовала от каждого признаний и не напоминала о прежних словах. Само их присутствие было извинением, выраженным не речью, а тяжелыми досками, побеленными стенами и починенными ульями.
К полудню во дворе поставили длинный стол, наскоро сколоченный из досок. На него вынесли вареную картошку, соленые грибы, темный хлеб и все, что люди принесли с собой. Ели шумно, перебрасывались шутками, вспоминали прежнюю пасеку. Давно вымиравшая деревня на несколько часов снова стала похожа на место, где никто не остается один со своей бедой. Даже Марфа Остаповна, обычно державшаяся в стороне от многолюдья, сидела во главе стола и следила, чтобы Олеся не работала вместо обеда.
Глядя на людей, Олеся поняла, что ей вернули больше, чем стены и запись в реестре. Родительский дом снова становился точкой, к которой сходились соседские тропы. При Оксане сюда приходили за медом и советом, при отце обсуждали пчел и погоду. Инна пыталась превратить это место в товар, а теперь оно опять связывало людей. Олеся чувствовала себя не гостьей из прошлого, а частью живой цепи, разорванной на несколько лет и наконец восстановленной.
София носилась среди взрослых, испачкав щеки известью и землей. Она уже не пряталась от соседей, сама приносила деду Панасу короткие дощечки и серьезно спрашивала, куда их положить. К пчелам девочка подошла без страха. Стояла возле матери в защитной сетке, наблюдала за летками и удивлялась, почему одни насекомые кажутся крупнее других. Олеся объясняла ей про матку, рабочих пчел и устройство семьи.
Она рассказывала, что в улье каждый выполняет свою работу, что отдельная пчела не может жить без остальных и что общий дом держится на взаимной заботе. Произнося это, Олеся всякий раз чувствовала ком в горле. Люди, связанные одной кровью, оказались способны на предательство, а маленькое пчелиное семейство не существовало иначе как вместе. Но теперь рядом с ней тоже возникало настоящее сообщество — не по названию, а по поступкам.
София быстро освоилась возле пасеки. Она запомнила, что нельзя размахивать руками и мешать пчелам у входа, помогала матери складывать чистую ткань, наблюдала, как та осматривает рамки. Вечером девочка пересказывала Марфе Остаповне все увиденное, путая новые слова, а старуха слушала с важным видом. Для Олеси эти обычные разговоры были доказательством жизни, о которой она мечтала за чужой оградой: дочь рядом, дом открыт, никто не отбирает ни имя, ни право выйти за ворота.
К осени несколько новых семей дали первый настоящий мед. Его было немного, продавать почти нечего, но Олеся не расстроилась. Первая наполненная рамка значила больше большой выручки. В ней соединились отцовское ремесло, помощь соседей, ее собственное упрямство и Софийкино восхищение. Эту рамку она решила отнести Марфе Остаповне — человеку, без которого не было бы ни пасеки, ни дома, ни самой Олеси…
