Марфа Остаповна стала в доме желанной гостьей, хотя всякий раз ворчала, что до него можно дойти и без особых приглашений. София называла ее бабой Марфой и неизменно усаживала рядом с собой. Получив рамку первого меда, старуха долго рассматривала золотистые соты, провела пальцем по ровным крышечкам и отвернулась к окну, скрывая навернувшиеся слезы. Потом привычно спрятала волнение за делом.
Она соскоблила немного свежего воска, растопила его в закопченной ложке и вылила в холодную воду. Олеся и София склонились над блюдцем. На этот раз не было ни дороги, ни острых наростов, ни решетки, которую Марфа Остаповна когда-то видела тайком. Воск застыл ровной фигурой, похожей на раскрывшийся цветок. Старуха удовлетворенно сказала, что тяжелый камень наконец отпустил сердце и теперь можно просто жить, не ожидая за каждым поворотом беды.
Но впереди Олесю еще ждало судебное разбирательство. Заседания проходили в старом здании ближайшего города. В коридорах пахло пылью, бумагой и холодными стенами, люди говорили вполголоса, а шаги отдавались под высоким потолком. Людмила Савчук советовала Олесе присутствовать и дать показания лично. Марфа Остаповна поддержала ее: нужно увидеть тех, кто распоряжался ее жизнью, и поставить важную точку не только судебным решением, но и внутри себя.
На скамье подсудимых сидели Инна и Руслан. Они совсем не походили на уверенную пару, когда-то обещавшую Олесе прекрасное замужество. Руслан сгорбился, заметно постарел и то и дело бросал на жену злые взгляды. Он первым начал сотрудничать со следствием, переложил на Инну основную вину и теперь ненавидел ее так, словно не участвовал в каждом решении. Инна держалась прямо. От прежней ухоженности остались лишь дорогие вещи; лицо осунулось, возле рта легли жесткие складки, в глазах застыл загнанный блеск.
Когда вызвали Олесю, она подошла к месту для показаний спокойно. В зале находились люди, которые станут оценивать события сухими юридическими словами, но она не пыталась их разжалобить. Начала с предложения Инны устроить ее судьбу. Рассказала о посредниках, поспешной свадьбе и чужом доме, где паспорт исчез под предлогом оформления. Объяснила, как постепенно лишилась возможности выходить, звонить и доказывать собственное существование.
Затем говорила о рождении Софии. Голос дрогнул лишь однажды — когда пришлось описать, как она сама собрала вещи малышки и отдала ее сестре, веря обещанию скорого возвращения. Олеся не скрывала своей доверчивости и не старалась представить себя человеком, который все понимал заранее. Именно обман близких сделал ловушку возможной. Она подробно объяснила, почему ребенок удерживал ее надежнее любого замка.
После этого рассказала о подготовке побега: спрятанных монетах, выученных словах, названии консульства и фотографии в подкладке. Вспомнила дорогу через полмира, вокзалы, временное свидетельство, зимний путь от станции. Когда дошла до метели и минуты, в которую закрыла глаза в снегу, в зале стало совершенно тихо. Олеся взглянула на Марфу Остаповну, сидевшую позади Савчук, и продолжила уже тверже.
Она перечислила обнаруженные после возвращения подделки, ложь о смерти, захваченный дом и погибшую пасеку. Ни разу не повысила голоса и не обратилась к подсудимым. Слезы, которыми когда-то сопровождался каждый отрывок этого рассказа, остались в маленькой избе. Теперь события принадлежали не страху, а памяти. Олеся проговаривала их одно за другим и чувствовала, что они больше не управляют ею. Когда показания закончились, судья спросил, хочет ли она задать обвиняемым вопросы…
