Обмороженные пальцы старуха смазывала жирной лечебной смесью, меняла повязки и следила, чтобы кожа постепенно возвращала чувствительность. Кормила Олесю сначала жидкой кашей и легким отваром, потом добавляла более сытную пищу. Подниматься разрешала понемногу: дойти до стола, обойти горницу, постоять у окна. С каждым днем походка становилась увереннее, а щеки переставали быть серыми.
В баню Марфа Остаповна повела ее лишь тогда, когда убедилась, что сердце выдержит. Никакого сильного пара не позволила. Тихо прогрела помещение, растерла Олесю жестким полотенцем, осторожно размяла плечи и спину. При этом негромко приговаривала, будто возвращала телу память о тепле. Девушка спросила, верит ли она, что одни слова способны лечить. Старуха ответила, что травы остаются травами, а слова нужны человеку, чтобы среди ночи не чувствовать себя брошенным. Тому, за кого держится хотя бы одна живая душа, легче бороться.
По вечерам Марфа Остаповна растапливала в старой ложке воск и выливала его в блюдце с холодной водой. Застывшие фигуры получались неровными, изрезанными. Олесе старуха показывала длинные полосы, похожие на дорогу к воротам, и говорила, что все ее мысли тянутся домой. О том, что в собственном воске Марфа Остаповна уже третий вечер различала решетку, она молчала. Не знала, кому предназначен этот знак, и не хотела толковать его по своему страху.
Однажды Олеся проснулась с криком. Во сне она снова оказалась за высокой оградой: дверь не открывалась, чужой голос приближался по коридору, а Софийка плакала где-то далеко. Марфа Остаповна зажгла лампу и усадила ее посреди комнаты. Накрыла голову чистым полотенцем, поставила сверху сосуд с водой и стала лить туда расплавленный воск, ровно проговаривая старые слова об испуге, который должен выйти из сердца, глаз и рук.
Олеся не знала, помогает ли обряд, но монотонный голос и присутствие старухи постепенно вернули ее в настоящую комнату. Воск застыл острыми выступами. Марфа Остаповна сказала, что пережитый ужас закончился, хотя тело еще не успело это понять и по привычке пугается каждого звука. Его придется терпеливо учить безопасности, ночь за ночью. Потом она осталась у кровати, пока Олеся впервые не уснула без кошмара.
Проснувшись, Олеся долго прислушивалась к тишине. В ней не было щелчка чужого замка, шагов хозяина или необходимости угадывать его настроение. За стеной потрескивала печь, Жучка возилась у двери, Марфа Остаповна переставляла посуду. Эти обыкновенные звуки убеждали надежнее любых заклинаний. Девушка поняла, почему старуха говорила о памяти тела: разум уже знал, что ограда осталась далеко, но плечи все еще сжимались при резком шуме. Значит, выздоровление будет состоять из множества таких спокойных утр.
Наутро девушка снова заговорила о Софии. Дочери теперь было около шести. Мать мучилась мыслью, что девочка считает Инну родным человеком, а ее знает лишь как умершую женщину с фотографии. Олеся представляла первую встречу и не находила слов, способных вернуть потерянные годы. Марфа Остаповна советовала пока ничего не объяснять силой. Ребенок почувствует правду, когда придет время, но мать должна явиться к нему открыто, а не красться в темноте, словно преступница.
Именно такого времени Инна им оставлять не собиралась. К концу второй недели дед Панас пришел раньше обычного и с порога снял шапку, будто принес дурную весть. По деревне уже говорили, что у знахарки живет неизвестная женщина, называющая себя давно умершей Олесей. Первой лицо в окне заметила почтальонша Вера. Она поделилась увиденным с соседкой, а к вечеру слух добрался до каждого двора. Утром Инна приехала из города и начала рассказывать свою версию…
