Инна уверяла, что родная сестра умерла три года назад и подтверждение смерти она видела собственными глазами. Женщину в доме Марфы Остаповны называла мошенницей, которая узнала семейную историю и решила присвоить наследство. По ее словам, пожилая знахарка либо выжила из ума, либо вступила со злоумышленницей в сговор. Инна уже подала заявление в полицию и требовала проверить самозванку.
Олеся побледнела, однако не расплакалась. Сестра действовала быстро и разумно: первой дала людям готовое объяснение, чтобы любое последующее слово Олеси звучало как оправдание лгуньи. У Инны были деньги, дом, знакомые и документы. У вернувшейся женщины — временное свидетельство, консульская справка да детская фотография. Несколько лет неволи научили Олесю, как легко человек без привычных бумаг превращается для окружающих в ничто.
Марфа Остаповна решила сделать обратное тому, на что рассчитывала Инна. Прятаться дальше было нельзя. Чем дольше Олеся оставалась за закрытой дверью, тем правдоподобнее выглядели обвинения. Старуха расспросила деда Панаса о местном инспекторе Максиме. Тот был сравнительно молод, жил при небольшом служебном пункте на краю деревни и слыл человеком, который не торговал совестью.
Старуха напомнила Олесе о главном противоречии. Инна сумела оформить весь дом на себя только потому, что сестру считали умершей. Значит, где-то существуют документы о передаче доли или принятии наследства. Но в даты их оформления Олеся находилась далеко за границей. Ее временное свидетельство, справка консульства и отметки о возвращении позволяют установить, где она была. Если от ее имени поставлена подпись в месте, куда она физически не могла приехать, речь уже пойдет не о семейном споре, а о подделке.
На следующий день они втроем отправились к Максиму. Инспектор открыл дверь, увидел Марфу Остаповну, Олесю и деда Панаса и сразу понял, что обычным соседским недоразумением разговор не ограничится. Старуха попросила его прежде выслушать все до конца, а уже затем звонить начальству. Потом указала на спутницу: перед ним стояла Олеся, дочь покойной Оксаны. Именно Олесю кто-то намеренно объявил мертвой.
Олеся положила на стол документы и фотографию. Максим долго сравнивал детское лицо на снимке со взрослой женщиной напротив. В глазах, линии бровей и повороте головы легко угадывалось сходство с матерью. Инспектор не стал ни спорить, ни выражать сочувствие. Он достал заявление Инны, сообщил, что проверка все равно необходима, но теперь проверять придется обе стороны, и попросил начать с самого начала.
Рассказ продолжался несколько часов. Максим делал записи, уточнял даты свадьбы, рождения Софии, отъезда девочки, побега и обращения в консульство. Особенно внимательно расспрашивал об имуществе и документах. К концу его лицо стало жестким. Он объяснил, что события за рубежом потребуют отдельного взаимодействия между службами, а вот подделка бумаг, захват чужой собственности и оформление опеки над ребенком при живой матери относятся к нарушениям, которые можно расследовать здесь.
Для Олеси этот рассказ отличался от разговоров в избе. Перед Марфой Остаповной можно было замолчать, расплакаться и вернуться к фразе позднее. Здесь требовались точные числа, последовательность и имена. Девушка боялась ошибиться в мелочи и тем самым дать Инне повод объявить ложью все остальное. Максим не торопил ее: перечитывал записанное, разделял то, что Олеся помнила наверняка, и то, в чем не была уверена. Постепенно мучительные воспоминания превращались в показания, которые уже невозможно было просто отмахнуть.
Заявление Олеси Максим принял официально. Он предупредил, что одного внешнего сходства и устного рассказа будет недостаточно, поэтому следует найти юриста, поднять реестры и установить подлинность подписей. Олеся выслушала все, а затем задала единственный вопрос, ради которого пришла: когда ей позволят забрать Софию…
