В тот день они работали до темноты. Олеся мыла окна, терла полы, вытряхивала старые половики, выносила мусор. Назар чинил дверь, подтягивал петли, возился с забором и, усталый, все равно напевал что-то себе под нос. Дом понемногу менялся: сквозь чистое стекло входил свет, в комнатах становилось легче дышать, а на кухне наконец появился запах горячего чая. Вечером они сидели на крыльце, прислонившись друг к другу плечами, и смотрели, как за деревьями медленно гаснет закат. Назар держал Олесю за руку, и ей казалось, что все прежние годы одиночества отступают куда-то далеко, за край этого теплого, хрупкого вечера…
Первые недели пролетели почти счастливо. Они уставали так, что засыпали, едва коснувшись подушки, но эта усталость была светлой. Утром Олеся просыпалась от петушиных криков за соседскими дворами, открывала окно и долго вдыхала прохладный воздух. Назар строил планы один смелее другого, перечислял, что надо купить, где подлатать крышу, как расширить огород. Его азарт заражал, и девушка старалась не думать о том, что денег едва хватает на самое необходимое.
Потом радость обустройства стала незаметно тускнеть. Деревенская жизнь оказалась тяжелее красивых мечтаний. То требовались материалы для ремонта, то ломался старый инвентарь, то хозяева соседних участков советовали одно, а получалось другое. Назар брался за любую работу, возвращался затемно, пахнущий потом, сыростью и усталостью. Сначала он только молчал больше обычного. Потом начал хмуриться, отвечать коротко, раздражаться из-за мелочей.
Олеся замечала, как гаснет прежний огонь в его взгляде. Морщинки у губ, которых раньше не было, делали лицо Назара старше и жестче. Она встречала его ласково, старалась приготовить что-то повкуснее из простых продуктов, растирала ему плечи, спрашивала, чем помочь. Но чем больше она тянулась к нему, тем сильнее он будто уходил в себя. Иногда он срывался на крик из-за неправильно поставленной чашки или незакрытого окна, а потом замолкал, словно и сам пугался собственного голоса.
Ночами Олеся лежала без сна и смотрела в темный потолок. Рядом беспокойно ворочался Назар, а между ними, еще недавно такими близкими, росло невидимое расстояние. Девушка вспоминала крышу детского дома, их разговоры, первые осторожные прикосновения, тот вечер на крыльце, когда ей казалось: счастье наконец нашло ее адрес. Неужели бедность и бытовая усталость способны превратить любовь в тяжелую обязанность? Неужели дом, которого она ждала всю жизнь, снова станет местом, где холодно душе?
Она решила, что не имеет права сидеть сложа руки. Если семье нужны деньги, она тоже будет работать. После нескольких расспросов и неловких разговоров Олеся устроилась в швейный цех. В первый день она переступила порог здания и невольно сжалась: гул машин бил в уши, пахло тканью, паром, нитками и горячим металлом. Женщины сновали между столами, на стеллажах лежали рулоны материи, где-то резали лекала, где-то спорили из-за заказа.
Начальник цеха Мирон Саввич встретил ее у прохода. Это был ухоженный мужчина с тяжелым взглядом и улыбкой человека, привыкшего, что перед ним уступают дорогу. Он оглядел Олесю слишком внимательно — не как новую работницу, а как вещь, которую мысленно приценивают.
— Ну что ж, Олеся, располагайтесь, — произнес он, задерживая взгляд на ее лице. — У нас новичкам помогают. А такой милой девушке я и сам готов уделить особое внимание.
От его тона по коже пробежал холодок. Олеся выпрямилась и спокойно ответила:
— Спасибо. Мне бы хотелось скорее понять работу. Остальное не нужно.
Мирон Саввич усмехнулся, будто услышал не отказ, а вызов. Он не привык, чтобы молодые работницы держали дистанцию. С этого дня его внимание стало липким и навязчивым. На столе Олеси появлялись цветы, в проходе он бросал комплименты, от которых хотелось отмыться, после смены предлагал подвезти или поужинать. Она каждый раз отвечала твердо, но без грубости, надеясь, что холодность остудит его интерес…
