Все случилось в разгар обычной смены. Машины стрекотали так громко, что приходилось наклоняться к соседке, чтобы расслышать слово. Олеся заканчивала срочный заказ, стараясь не замечать, как Мирон Саввич ходит неподалеку, будто выбирает удобный момент. На столе рядом стояла чашка горячего чая. Она потянулась за тканью — и в ту же секунду обжигающая струйка скользнула по запястью.
Боль была резкой, белой. Олеся вскрикнула, отдернула руку и прижала ее к груди. На глазах мгновенно выступили слезы. Мирон Саввич стоял рядом с пустой чашкой и улыбался так, что сомнений не оставалось: это не случайность.
— Ах, какая досада, — протянул он мягким, почти ласковым голосом. — Рука дрогнула. Простите, не хотел.
Олеся смотрела на него, не в силах сразу произнести ни слова. Внутри поднималась смесь боли, злости и унижения. Ей хотелось крикнуть, чтобы все услышали; хотелось швырнуть ему в лицо эту чашку, потребовать справедливости. Но цех продолжал шуметь, женщины украдкой поглядывали в их сторону и тут же опускали глаза. Мирон Саввич сделал шаг ближе. Запах его одеколона, густой и сладковатый, показался удушливым.
— Послушай меня внимательно, красавица, — прошептал он так, чтобы слышала только она. — Я долго умею быть терпеливым, но не бесконечно. Станешь сговорчивее — будешь работать спокойно. Продолжишь строить из себя неприступную — вылетишь отсюда так, что ни в один цех тебя больше не возьмут. Думаешь, кто-то за тебя вступится? Не смеши. Здесь все держится на моем слове.
Страх сдавил Олесе грудь. Она слишком хорошо понимала, что потеря работы ударит по ним с Назаром сильнее, чем любая ссора. Но еще яснее чувствовала другое: стоит уступить, и Мирон Саввич уже никогда не увидит в ней человека. Только добычу.
Она подняла подбородок, хотя рука горела и дрожала.
— Я услышала вас, — сказала она глухо. — А теперь позвольте мне продолжить работу.
Он коротко рассмеялся.
— Пока продолжай. Но запомни: такие, как ты, рано или поздно перестают упрямиться. Я умею ждать. И всегда получаю свое…
