Подозрение отравляло каждый день. Олеся ловила себя на том, что прислушивается к шагам за дверью, проверяет время, всматривается в лицо Назара, когда он возвращается. Ей было стыдно за эту настороженность, но избавиться от нее она не могла. Любовь, когда в нее попадает недоверие, начинает болеть, как рана под повязкой: снаружи все еще держится, а внутри уже гноится.
Дом, который они когда-то отмывали с таким восторгом, стал тесным и сумрачным. На кухне чаще молчали, чем разговаривали. В спальне между ними лежала пустота. Олеся все еще пыталась верить, что это временно, что Назар запутался, устал, сорвался, но вернется к себе прежнему. Ей казалось, достаточно пережить еще один тяжелый день, еще одну холодную ночь, и утром обязательно появится просвет.
Осенним вечером входная дверь скрипнула, впуская в дом сырой воздух и запах мокрой одежды. Назар вошел, пошатываясь. На рубашке темнели винные пятна, от него резко тянуло алкоголем. Олеся поднялась из-за стола. Сердце ударило так больно, будто уже знало то, что ей только предстояло услышать.
— Где ты был? — спросила она тихо. — Мы ведь договаривались, что сегодня поговорим.
Назар рухнул на диван, провел ладонями по лицу и вдруг резко вскинулся:
— Да хватит уже со своими разговорами! Что ты все время делаешь вид, будто одна страдаешь? Где был — там меня больше нет. И не надо смотреть на меня такими глазами.
Олеся сглотнула. Слезы подступили сразу, но она заставила себя не отвернуться.
— Я не хочу тебя мучить. Я просто вижу, что между нами что-то происходит. Скажи честно.
Он поднялся, задел ногой стул, выругался и прошелся по комнате. В нем было столько раздражения, растерянности и злости, что Олеся едва узнавала его. Наконец Назар остановился у окна и сказал, не глядя на нее:
— Хорошо. Хочешь правду — получай. У меня есть другая. Вита. С ней мне легче. Она меня понимает, не пилит, не требует невозможного. Рядом с ней я чувствую себя человеком, а не загнанным животным.
Слова прозвучали негромко, но ударили сильнее крика. Олеся вцепилась пальцами в край стола. Комната качнулась, дождь за окном превратился в мутную стену. Вита. Другая. Люблю — этого он не произнес сразу, но смысл уже повис между ними, тяжелый и беспощадный.
— Значит, все это время… — начала она, но голос оборвался.
Назар не ответил. Он устало махнул рукой, словно разговор был ему неприятной обязанностью, стащил мокрую куртку, бросил ее на стул и почти упал на кровать. Через несколько минут его храп заполнил комнату, грубый, равнодушный, неуместный среди ее рушащейся жизни.
Олеся осталась сидеть в кресле. Слезы текли сами, но плач не приносил облегчения. Внутри было пусто, как в доме после пожара. Она думала о детском доме, о крыше, о мечтах Назара, о яблонях, которые они так и не посадили. Все, чему она верила, оказалось тонкой коркой льда. Стоило нажать — и под ней открылась черная вода.
Рассвет пришел холодный, серый. Назар собирал вещи молча. На лице его застыло выражение человека, который уже решил и не желает ничего объяснять. Олеся смотрела, как он складывает рубашки, забирает документы, прячет в сумку мелочи. Она ждала хоть одного слова, в котором будет боль, сожаление, сомнение. Но он только бросил у двери:
— Не поминай лихом.
И вышел…
