Дни тянулись серой вереницей. Фабрика, дом, молчаливый старик, редкие шорохи по ночам, соседские взгляды. Мирон Саввич не исчез из ее жизни: он по-прежнему находил способ напомнить о себе то придиркой, то холодной усмешкой, то слишком близким движением в проходе. Но теперь Олеся словно научилась каменеть изнутри. Она работала старательно, говорила только по делу и старалась не оставаться с ним в одном помещении. Страх не ушел, но стал привычным, как больная заноза.
Остап Яковлевич тем временем то прояснялся, то снова уходил в странную путаницу. В ясные минуты он мог аккуратно подмести кухню, поправить скрипучую дверцу шкафа, спросить, не устала ли Олеся. В такие моменты в его лице проступала прежняя мягкость, и девушка невольно думала: каким он был до того, как жизнь измяла его память? Но стоило ему услышать по радио женский голос или увидеть на улице незнакомую девочку, как он тревожился, вскакивал, искал глазами кого-то невидимого.
Однажды вечером Олеся вернулась особенно разбитой. В цехе весь день торопили с заказом, Мирон Саввич дважды унизил ее при других работницах, а на обратном пути ветер бил в лицо мелким холодным дождем. Она вошла в дом, скинула мокрый платок, наскоро разогрела ужин и опустилась на диван. Хотелось не думать. Просто посидеть в тишине, пока внутри перестанет звенеть.
Она включила телевизор почти машинально. На экране сменялись лица, студийный свет блестел на стеклянном столе, ведущий задавал вопросы элегантной женщине с собранными волосами и внимательным взглядом. Речь шла о новом фильме известной постановщицы Марины Остаповны, получившем высокую награду на крупном международном фестивале. Олеся слушала вполуха, пока вдруг за спиной не раздался резкий, полный боли вскрик.
— Мариночка! Это же моя Мариночка!
Остап Яковлевич вскочил с кресла так быстро, что едва не уронил кружку. Он дрожащей рукой показывал на экран, в глазах его загорелся лихорадочный блеск.
— Звони ей! Скажи, что я здесь! Скажи, что отец жив, что он ждет!
Олеся растерялась.
— Остап Яковлевич, успокойтесь. Это известная режиссер. Вы, наверное, обознались. Может, она просто похожа на вашу дочь.
— Я свою кровь не спутаю! — почти крикнул он. — Это она. Моя девочка. Моя Марина. Дай телефон, я сам скажу.
Он метнулся к столу, потянулся к ее телефону, но Олеся успела взять его раньше. Старик выглядел так отчаянно, что у нее сжалось сердце. Вдруг он действительно что-то помнит? Вдруг за его путаницей скрывается настоящая история? Но здравый смысл сопротивлялся. Как мог этот потерянный, бедно одетый старик оказаться отцом знаменитой женщины, чье лицо только что появилось на экране? Почему тогда он оказался один под дождем? Почему дочь его не искала?
— Давайте так, — сказала она мягко, стараясь усадить его обратно. — Я заварю чай, а вы спокойно расскажете мне про Марину. Если вспомните номер, мы подумаем, что делать.
— Номер… номер был, — забормотал он, хватаясь за подлокотники. — Был в бумажке. Они забрали. Сказали, нельзя звонить. Таблетки давали. От них туман…
Олеся не успела понять, кого он имеет в виду. Старик вдруг обмяк, словно силы вышли из него разом, и сел. Весь вечер он бормотал имя дочери, то сердясь, то почти плача. Олеся не знала, что делать. Ей было страшно и жалко его одновременно.
Ночью она долго не могла уснуть. В доме было тихо, только где-то скрипела рама да за стеной тяжело вздыхал Остап Яковлевич. Под утро Олеся все же провалилась в тревожный сон. Разбудил ее не звук дождя и не скрип половиц, а приглушенный голос. Кто-то говорил в соседней комнате.
Она вскочила, накинула халат и выбежала из спальни. Остап Яковлевич сидел у стола с ее телефоном в руках; видимо, в памяти вдруг всплыл тот самый номер. Лицо его было мокрым от слез, но взгляд неожиданно ясным.
— Мариночка, — шептал он. — Я у доброй девушки. Не сердись. Я не мог раньше…
Олеся подбежала, осторожно, но твердо взяла трубку. В динамике звучал женский голос — взволнованный, дрожащий, не похожий на уверенный тон телевизионного интервью.
— Папа? Господи, это правда ты? Где ты был все эти годы? Мы тебя искали, мы уже почти потеряли надежду. Девушка, кто вы? Скажите адрес. Я сейчас же приеду.
У Олеси ослабли ноги. Она присела на край стула, называя адрес и чувствуя, как реальность, еще минуту назад казавшаяся понятной, расползается по швам. Значит, старик не выдумывал. Значит, где-то за его обрывочными фразами, таблетками и страхом действительно скрывалась тайна. И эта тайна уже входила в ее дом, меняя все, к чему она успела привыкнуть…
