Вечером Александр пришел не с цветами и не с виноватым лицом, от которого Марина раньше сдавалась. Он принес распечатанные банковские выписки, копии переписки с Ольгой и заявление на отпуск. «Я не прошу простить сразу, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знала все».
Переписка была неприятной. Ольга писала, что Марина «после маминой смерти не в себе», что держится за дом из упрямства, что Лизе вредно жить рядом с сыростью и «бродячим зверем». Александр отвечал коротко, иногда соглашался: «Да, она не слушает», «Надо решать».
— Ты правда так думал? — спросила Марина. Он долго молчал, потом сказал: «Иногда да. Не потому что ты слабая. Потому что я сам был слабый. Мне хотелось, чтобы кто-то уверенный сказал, что делать. Оля говорила. Ты плакала. Я выбрал простое объяснение».
Марина ждала привычной защиты — что он устал, что она сама не хотела слушать, что он мужчина и обязан принимать решения. Но Александр только сидел, сцепив пальцы, и не пытался снять с себя вину. Это не исправляло случившегося, зато впервые оставляло между ними место для честного разговора.
Он не оправдывался, и это было непривычно. Марина сказала, что поедет к нотариусу с Виктором и говорить будет сама. Александр кивнул. Она добавила, что с учительницей тоже поговорит сама, потому что Лизу больше никто не будет пугать. Он снова кивнул.
Следующие две недели растянулись, как длинный коридор без окон. Запросы, справки, объяснения, ожидание, повторные звонки. Справедливость не приходила сразу и не хлопала ладонью по столу. По вечерам Лиза засыпала только тогда, когда Барсик ложился у ее кровати, а Марина думала: мать знала, что пес будет помнить место, где пахло ее руками и страхом…
