Мария нашла его у двери. Старик сидел на полу, привалившись к стене, и пытался дотянуться до палки. Лицо было серым, губы дрожали.
— Коробка… в тумбе… Маше… — повторял он.
— Я здесь, Иван Петрович.
Он схватил ее за рукав.
— Не отдавай им Сашу. Они уже одного забрали.
В больнице сказали: микроинсульт, состояние стабильное, нужен покой. Когда Иван уснул, Мария взяла запасной ключ, который он еще зимой оставил ей «на всякий пожарный», и спустилась в его квартиру. Без хозяина она выглядела осиротевшей. В нижнем ящике тумбы, под квитанциями, лежала жестяная коробочка от леденцов.
Внутри были письма, фотографии и тонкая тетрадь. Иван писал о сыне Николае, который в девяностые связался с опасными людьми, возившими через границу все подряд — сигареты, технику, чужие документы. Иван пытался остановить его, они поссорились, Николай ушел и пропал. Потом пошли слухи: сбежал с деньгами, кого-то выдал, живет под чужим именем. Иван поверил чужим словам быстрее, чем сыну.
«Когда нашелся человек, видевший, как Николай защищал водителя от тех, кто хотел его убить, было поздно, — писал Иван. — Сын уже лежал без имени. Крестик вернулся через фельдшера. Иногда вещь возвращает домой не тело, а правду».
Мария плакала уже не от отчаяния, а от боли за старика. На одной фотографии Николай Савчук стоял у забора, чуть прищурившись. Улыбка, подбородок, посадка головы — все было так похоже на Александра, что у Марии похолодели руки. На обороте Иван написал: «Не успел поверить».
Она забрала тетрадь, заперла квартиру и поднялась к себе. Едва поставила коробку на кухонный стол, в дверь позвонили. На площадке стоял Дмитрий. Осунувшийся, небритый, с порванным рукавом куртки.
— Маша, открой. Надо поговорить.
Она не открыла.
— Говори так.
— Я испугался, — сказал он через дверь. — Кравец сказал, если не подтвержу, меня сделают крайним. Я подписал ложь. Но я могу дать новые показания. Сказать, что первое написал под давлением.
Мария включила запись.
— Повтори с начала. И про ночной звонок тоже…
