Дмитрий говорил почти двадцать минут. Рассказал, как Кравец пытался заставить Александра подписать накладную на оборудование, которого тот не получал. Как тепловизор спрятали заранее, а после прямого попадания в окоп Кравец вытащил документы и телефон Александра, чтобы создать видимость побега. Как сам Дмитрий испугался старых долгов и больной матери.
— Про ночной звонок я соврал не до конца, — выдавил он. — Саша пытался дозвониться командиру из-за накладной. А я потом подал так, будто он с кем-то договаривался.
— Ты видел Сашу после удара?
— Нет.
— И все равно сказал, что он бежал?
— Да.
Это «да» было страшнее оправданий. Мария переслала запись Анне и только потом открыла дверь. Дмитрий держал пакет с мандаринами и шоколадкой.
— Для Ани.
— Иди сам сдавай показания, — сказала Мария. — Не ради меня. Ради него…
Вечером Анна позвонила взволнованная:
— В одном из госпиталей лежит неопознанный раненый. Тяжелая контузия, ожоги, переломы, документов нет. В закрытый волонтерский чат дали примету: старый серебряный крестик с буквами «Н. С.» на обороте.
Фотографию прислали через час. Лица не было видно: бинты, край больничной рубахи, синяк под ключицей и крестик в прозрачном пакете. Но Мария узнала маленький шрам у основания шеи — Александр получил его в детстве, упав с велосипеда.
— Это он, — сказала она и сама испугалась надежды.
Ольга объяснила потом: после прямого попадания часть укрытия осыпалась, нескольких нашли сразу, Александра — позже. Медик заметил в пыли слабый блеск: цепочка зацепилась за острый край металла, и крестик остался снаружи, почти незаметный. Он начал разгребать руками, позвал других и только тогда услышал стон.
— Не крестик удержал завал, — сказала Ольга. — Он просто показал, где еще был живой человек. Сантиметры. Минуты. Упрямая вещь.
Мария ехала в госпиталь с Анной. В дороге они почти не говорили. За окнами тянулись темные поля, заправки с заклеенными стеклами, люди с бумажными стаканчиками кофе, будто мир еще умел быть обычным.
На коленях у Марии лежал пакет с чистой футболкой, носками и детским рисунком. Она то и дело проверяла, не помялся ли рисунок, хотя понимала: если Александр жив, ему будет все равно, ровный там лист или смятый. Просто рукам нужно было делать хоть что-то, иначе они начинали трястись.
В палате врач предупредил:
— Не ждите киношной сцены. Он может путать время, не узнавать, злиться. Главное — спокойно.
Александр лежал у окна. Лицо было опухшим, исцарапанным, чужим. Мария села рядом и осторожно коснулась его пальцев.
— Саша, это я.
Он открыл глаза не сразу. Смотрел мутно, будто возвращался издалека. Потом губы шевельнулись:
— Крест…
— Здесь. Он здесь.
По его щеке скатилась слеза, и пальцы слабо сжали ее ладонь…
