Восстановление не было счастливой открыткой. Александр раздражался из-за слабости, стыдился, что Мария помогает ему держать ложку, однажды накричал из-за упавшей кружки и всю ночь лежал отвернувшись. Его мучили звуки: хлопок двери, скрежет лифта, лопнувший во дворе шарик. Иногда он просыпался, хватаясь за грудь, где больше не было цепочки, и шептал: «Засыпает». Мария включала лампу и говорила не «все хорошо», потому что это было бы ложью, а «ты дома, я здесь, дыши со мной».
Когда его перевели ближе к дому, соседи уже старались здороваться первыми. Продавщица положила Марии в пакет лишнюю буханку:
— Это Ане.
Мария посмотрела на нее спокойно.
— Считайте, что это за те дни, когда вы мне хлеб не дали.
Женщина побледнела, но кивнула.
Дмитрий пришел к Александру с разрешения врачей. Стоял у дверей палаты с пакетом яблок.
— Саша, я подписал ложь. Я испугался. Не прошу простить. Я дал показания. Готов отвечать.
Александр долго молчал.
— Самым страшным был не завал, — сказал он наконец. — Там я почти ничего не понимал. Самым страшным было проснуться и узнать, что ты помог сделать меня никем.
Дмитрий сглотнул.
— Знаю.
— Нет. Не знаешь. И хорошо, если никогда не узнаешь.
После его ухода Мария хотела выбросить яблоки, но Александр остановил:
— Отнеси в сестринскую. Виноват он, не яблоки.
Служебная проверка завершилась через два месяца. В заключении сухо говорилось: сведения о самовольном оставлении службы Александром Коваленко не подтвердились, его действия способствовали спасению сослуживца, материалы по хищению и фальсификации переданы дальше.
Мария перечитала «не подтвердились» и почти рассмеялась. Не подтвердились — будто речь шла о прогнозе дождя, а не о ночах, когда Аня спрашивала, можно ли любить папу, если о нем говорят плохое.
Дело Кравца не стало громкой историей. Просто люди, уставшие от войны и бумажной грязи, сверяли накладные, опрашивали свидетелей, возвращали украденное туда, где оно было нужно. Марии хватило одного: имя Александра снова стало его именем, а не пятном в чужих разговорах.
Дом менялся медленно. Иван вернулся из больницы слабый, с чуть заплетающейся речью. Александр, еще на костыле, спускался к нему пить чай. Они иногда молчали по часу. Однажды Иван положил на стол тетрадь, фотографию Николая и крестик.
— Есть вещь, которую я должен сказать, пока язык слушается…
