Зоряна вошла в эту историю уже после рождения девочки. Сначала проверила главное. Добыть нужный биоматериал при её возможностях оказалось несложно. Истинным отцом Евы действительно был Турчак. Но Зоряна решила перевернуть правду. Она убедила Мирона, что ребёнок его, подсунула ему нужный результат, а затем сделала так, чтобы документ оказался в кармане старого костюма. Случайность должна была выглядеть случайностью. И Дарина, наивно верившая в мужа, нашла бумагу именно тогда, когда это было нужно.
Теперь все фигуры на доске двигались нервно и вслепую. Дарина металась между подозрениями и слежкой. Мирон молчал, опасаясь семейного скандала. Ульяна тем временем успела увлечься лихим байкером и искала поводы оказаться рядом с новым предметом восторга. Мирон, заметив её томление, неожиданно испугался потерять любовницу и пришёл к Зоряне за советом. Он не знал, что его наставница давно держит в руках все нити.
Байкер в первоначальном спектакле Зоряны не предусматривался, но она умела перестраиваться на ходу. Она пообещала Мирону вернуть внимание Ульяны, если он освоит мотоцикл и появится перед ней в новом образе. Артист согласился. Ради эффектного перевоплощения он готов был терпеть даже страх. Сейчас он занимался с девушкой-инструктором и не подозревал, что каждая тренировка приближает его не к любовной победе, а к чужому приговору…
Дарина и Богдан ещё несколько раз приезжали к особняку. Они видели, как Мирон выходит оттуда в коже и шлеме, как неуверенно садится за руль, как девушка-инструктор терпеливо показывает ему движения. Сначала он держался скованно, боялся резких поворотов, слишком долго ставил ноги, оглядывался, будто искал подсказку. Потом осмелел. В походке снова появилось привычное самодовольство, словно он уже видел себя главным героем новой роли.
Дарина смотрела на всё это с холодным недоумением. Тест ДНК, тайная дочь, загадочная фирма, мотоцикл, кожаный образ — ничего не складывалось в одну картину. Версия о съёмках окончательно рассыпалась. Версия о похищении тоже. Оставалось признать: Мирон добровольно участвует в чём-то, о чём не собирается рассказывать жене.
Богдан держался рядом спокойно. Он не торопил её с выводами, не требовал немедленно всё рассказать отцу, не давил советами. Иногда они сидели в машине молча, и Дарина с удивлением понимала: это молчание не тяготит. Рядом с Мироном тишина всегда была служебной, наполненной ожиданием его следующего желания. Рядом с Богданом она впервые за долгое время могла просто дышать.
Зоряна тем временем меняла планы. Историю с мотоциклом нужно было ускорить. Фестиваль байкеров, назначенный через две недели, подходил идеально. Толпа, шум, кожа, металл, рёв моторов, восторженные зрители и достаточно хаоса, чтобы подготовленная случайность выглядела судьбой. Её технические люди уже изучали трассу, мост, ограждение, слабые места. Зоряна не любила неопределённости. Если ставить финальную точку, то так, чтобы никто не заметил руки, державшей перо.
Она нашла Мирона в дальней комнате особняка перед зеркалом. Он примерял кожаный наряд и любовался собой с такой серьёзностью, что Зоряна едва не поморщилась. Не мужчина и не артист, а павиан у витрины, подумала она. Тут же оборвала себя. Даже глупая пешка может сыграть важную роль, если поставить её на нужную клетку.
— Завтра получите новый комплект, — сказала она. — Тот самый, о котором говорили. Но взамен мне нужно, чтобы вы перестали робеть на мотоцикле. Ульяна должна увидеть не ученика, а мужчину, ради которого можно забыть любого байкера.
Мирон оживился. Его слабость к красивой одежде была сильнее осторожности.
— Думаете, это сработает?
— Она оценит эффект, — сухо ответила Зоряна. — А производить впечатление вы умеете всю жизнь. Вот и займитесь привычным делом.
Ульяна отреагировала именно так, как требовалось. Когда Мирон сообщил, что теперь тоже приобщается к миру байкеров и собирается появиться на фестивале, она пришла в восторг. Глаза заблестели, голос стал звонче. Ей нравилась сама мысль: знаменитый актёр меняет гладкий смокинг на кожу и металл ради неё. Единственное, что её тревожило, — успеет ли она подобрать эффектный наряд.
Зоряна решила эту проблему мгновенно. К фестивалю Ульяна получила обтягивающий кожаный наряд с металлическими деталями. В нём она выглядела вызывающе прекрасно, как охотница за мужскими взглядами. Мирон, увидев её, почти забыл, что всё это началось с ревности к какому-то мотоциклисту. Он снова чувствовал себя главным героем.
Утром того же дня Лука Назарович Турчак получил конверт лично в руки. Люди Зоряны позаботились, чтобы письмо дошло без задержек и лишних глаз. Внутри лежали два листа: приглашение на фестиваль с перечнем участников и копия теста ДНК, где отцом Евы Кравчук значился Мирон Ковальчук.
Лицо Турчака не изменилось сразу. Оно будто окаменело изнутри. Он медленно перечитал строки, положил лист на стол, снова взял. Слова никуда не исчезли. Имя актёра стояло рядом с именем девочки, которую весь дом считал его дочерью. Но хуже было другое: среди участников фестиваля значились Мирон и Ульяна.
Непрошеные воспоминания поднялись из прошлого, хотя Лука Назарович давно научился закрывать эту дверь. Когда-то он был подростком из исправительного учреждения для трудных мальчишек. Старое мрачное здание, строгий распорядок, учёба, работа, короткие свободные часы. Именно там он неожиданно полюбил читать. Библиотека была бедной, книги потрёпанными, но он проглатывал всё, что находил. Сильнее всего его тогда зацепила трилогия Теодора Драйзера о желании, деньгах, власти и человеке, который строит себя сам.
Фрэнк Каупервуд стал для юного Луки почти путеводной звездой. Он решил выбраться, получить образование, заняться финансовыми делами и стать человеком, перед которым открываются двери. Долго и упрямо шёл к этому. Только первый капитал добыл не по книжным правилам. Он предал ближайшего друга. Беркут доверял ему, а Лука выбрал деньги и безопасность. Об этом он потом почти не думал. Точнее, научился не думать.
Любовь к Ульяне он считал знаком судьбы. В романах его кумира тоже была поздняя, почти последняя любовь к юной красавице. Лука даже разыскал изображение женщины, ставшей прообразом той героини, долго рассматривал её лицо и убеждался: Ульяна дана ему не случайно. Та же безупречность линий, та же холодноватая красота, та же власть над мужским воображением. Он верил своей девочке полностью. Не хотел и не мог представить, что она способна на обман.
Еву он содержал добросовестно, хотя настоящей отцовской нежности так и не почувствовал. Это смущало его, но он не заглядывал в себя глубоко. Теперь бумага будто насмешливо всё объясняла. И всё же Турчак не поверил сразу. Он привык проверять. Он поедет на фестиваль, увидит Ульяну собственными глазами, поймёт, кто и зачем прислал ему эту мерзость. Если это клевета, виновный пожалеет. Если правда — прежнего мира уже не будет.
Он долго сидел за столом, не вызывая охрану и не отдавая распоряжений. Перед глазами стояла Ульяна: смеющаяся, капризная, протягивающая тонкую руку, когда ей хотелось новой покупки или поездки. Он знал её легкомыслие и всё равно называл это нежностью. Знал пустоту многих её слов и всё равно слышал в них музыку. Любовь в его возрасте была не светом, а ослеплением. И он сам когда-то согласился не видеть…
