Утром над лесом висел туман, стирающий дорогу и деревья. Степан Гречко возвращался в посёлок пешком. Каждый шаг давался ему так, будто к ногам привязали камни. За ним тянулись семеро уцелевших бойцов — грязные, промёрзшие, с пустыми глазами. Остальные разбежались ночью кто куда и вряд ли скоро решились бы появиться перед Богданом.
Дорогие куртки превратились в корку болотной грязи, лица были исцарапаны ветками, руки дрожали. Эта вереница уже не походила на бригаду, державшую район в страхе. Скорее на колонну пленных, возвращающихся с войны, где их даже не сочли достойными убить. Никто не говорил. После болота слова казались бесполезными.
Богдан встретил их в зале ресторана. Третьи сутки он почти не спал, заливал тревогу дорогим спиртным и всё равно вздрагивал от каждого звука. Лицо опухло, взгляд стал мутным, руки дрожали, когда он поднялся из-за стола.
— Где он? — сорвался он на визг. — Где этот лесной ублюдок? Где голова, за которую я обещал деньги?
Степан не ответил. Он прошёл к бару, взял бутылку, зубами сорвал пробку и сделал несколько долгих глотков, проливая спиртное на подбородок. Потом повернулся к Богдану. В его глазах уже не было ни подчинения, ни прежнего страха.
— Он велел передать, что идёт за тобой, — сказал Степан. — И от себя добавлю: война закончена. С ним нельзя воевать. Он читает нас раньше, чем мы думаем. В лес я больше не пойду.
Он достал личный пистолет и бросил его на пол. Металл глухо ударился о дорогой ковёр. Следом оружие стали бросать остальные. Один за другим они разворачивались и уходили к выходу. Богдан кричал, обещал деньги, угрожал могилой, называл их предателями. Никто не обернулся.
Так хозяин района остался один в пустеющем зале, среди брошенных стволов, мокрых следов на коврах и тишины, которая была страшнее перестрелки. Он ещё долго стоял посреди ресторана, не понимая, что хуже: уход людей или то, что никто даже не попытался забрать обещанную награду. Деньги впервые перестали быть языком, на котором с ним разговаривали. Страх оказался сильнее.
В это время Олеся сидела в подземном убежище и грела воду над маленькой горелкой. Воздух был спёртым, но тёплым. Тарас сидел на краю железной койки и правил лезвие охотничьего ножа о плоский камень. В слабом свете его лицо казалось старше, жёстче. Седина у висков проступала резче, под глазами лежали глубокие тени.
Олеся долго смотрела на него и тихо спросила:
— Почему вы это делаете? Вы могли уйти в первый же день. Просто исчезнуть в лесу. Вас бы никто не нашёл.
В её голосе не было упрёка. Ей действительно нужно было понять, что удерживает его рядом: жалость, долг, злость на Богдана или что-то другое, чему она пока не знала имени. После подвала она разучилась верить бескорыстным поступкам. Каждый дар там оказывался поводком, каждая мягкая интонация — подготовкой к новой угрозе.
Тарас отложил нож, взял у неё кружку с горячей водой, куда она бросила сухие листья смородины, и долго смотрел на пар.
— Был один перевал, — сказал он наконец. — Зимой. Я вёл группу. Трое мальчишек верили, что я вытащу их. А приказ был держаться. Любой ценой.
Он говорил скупо, но каждое слово падало тяжело. Снег. Рация. Молодые голоса, сначала злые, потом испуганные, потом почти детские. Госпиталь. Ночи, в которые он просыпался от собственного крика. Город, где среди людей не хватало воздуха. Бегство в лес, потому что только там тишина не требовала объяснений.
— Я думал, что всё, чему меня учили, годится только для смерти, — продолжил он. — А потом ты спряталась за моей спиной. И я понял, что могу не только разрушать.
Олеся молчала. В груди у неё поднималось забытое чувство защищённости — не лёгкое, не радостное, а глубокое и почти болезненное. Она поняла: он спасает её не вместо тех троих, а вместе с ними. В его спокойствии не было безразличия; за ним стояла такая усталость, что Олесе захотелось не спрашивать больше, а просто дать ему хотя бы несколько минут тишины. Каждое его возвращение из леса было не только шагом к её свободе, но и попыткой доказать самому себе, что прошлое не обязано навсегда определять человека.
Тарас допил чай, проверил магазин пистолета и спрятал нож.
— Теперь финал. Богдан не пойдёт с повинной. Для него это потеря лица и медленная смерть за решёткой. Он попробует купить выход. Позовёт людей со стороны, тех, кто не слышал наших лесных слухов.
— Наёмников?
— Да. Значит, я должен быть в посёлке раньше, чем они его увезут.
Он оставил Олесе заряженный пистолет, повторил условный стук и правила. Потом замаскировал люк и ушёл в холодную мглу. Олеся осталась под землёй, слушая, как над убежищем шуршит снег, и впервые молилась не о собственном спасении, а о его возвращении…
