Сначала её пытались сломать осторожно. Звонили по ночам и молчали в трубку. У ворот стояли чужие машины. Знакомые внезапно переставали здороваться, а те, кто ещё вчера говорил об отце с уважением, теперь советовали Олесе не перечить сильным людям. Ей обещали оставить дом, позволить ездить на кладбище, не трогать старых работников. За каждым мягким словом торчал один и тот же нож. Олеся отказывалась. Тогда ласковый тон стал грубее, окна по вечерам начали отражать чужие силуэты, а улица возле дома будто вымерла.
Потом Богдан потерял терпение. За две недели до побега её схватили у ворот, затолкали в машину и увезли в недостроенный коттедж на окраине. Там был бетонный подвал без окон, мокрые стены, железная дверь и лампочка, которую включали только тогда, когда приносили воду и хлеб. Олеся теряла счёт времени. Сон и явь смешивались, шаги наверху казались то началом пытки, то спасением, которого не будет. Сырость въедалась в волосы, в кожу, в память. Ей снова и снова приносили бумаги на пилорамы, счета и наследство, требуя подписи.
Утром ей бросили белое платье. Сказали: поедет тихо — останется целой, будет сопротивляться — повезут связанной. В регистрационном учреждении уже ждали нужные люди, готовые поставить печати без вопросов.
— Я уже думала, что всё, — прошептала она, не отрывая взгляда от кружки. — Машина резко притормозила, дверь оказалась не закрыта до конца. Я толкнула плечом и выпала. Сначала даже не поняла, жива ли. Думала, они сразу схватят меня за ноги. А потом увидела вас на дороге и побежала, не понимая, к кому бегу. Если бы вы ушли…
Она замолчала. Тарас не стал заканчивать за неё.
Он слушал почти неподвижно. Только пальцы на кружке сжимались всё сильнее, а губы становились тонкой линией. В печке потрескивали сучья, за окном ветер сгибал мокрые сосны, и где-то далеко, за много километров, уже, вероятно, поднимали людей Богдана. Но сейчас, в тесной избе, Олеся впервые за две недели была не наследством, не подписью, не добычей, которую везут к хозяину. Она была живым человеком, которому дали тепло, еду и право говорить своим голосом.
— Он тебя не заберёт, — сказал Тарас наконец. — Завтра всё пойдёт не по его правилам.
Олеся подняла глаза. В его голосе не было громкой уверенности, не было бравады. Он не обещал чудес. Он просто уже решил, и от этого стало одновременно страшно и спокойно.
Тарас понимал, что бежать напрямую нельзя. На выездах из района скоро появятся люди Богдана, машины начнут проверять, чужие лица запоминать. Денег, документов и сил, чтобы сразу исчезнуть далеко, у них не было. В памяти оставался один старый номер — бывший командир, теперь человек в закрытой службе, которому Тарас мог доверять. Но звонить ему с пустыми руками значило подставить всех. Нужны были доказательства: бумаги, записи, имена, то, что не растворится в слухах и страхе.
Значит, отступать было поздно. Оставалось ударить первому…
