Ночь опустилась на лес тяжёлая, промёрзшая, с первым мелким снегом, который ложился на мох и сразу таял. В избе дышала печь. Олеся спала на узком топчане, закутанная в армейское одеяло, но сон не приносил ей покоя: она вздрагивала, сдавленно всхлипывала, будто снова слышала шаги над подвальной дверью.
Тарас сидел за столом. Разобранный трофейный пистолет лежал на старой тряпице. Он проверял детали, протирал металл, пересчитывал патроны, и каждое движение выходило слишком привычным, словно руки жили отдельно от его желания забыть. Запах смазки смешивался с дымом, сыростью и холодной хвоей, сочившейся из щелей.
За стенами стояла особая лесная тишина. В ней было слышно, как с ветки осыпается снег, как ветер вздыхает в трубе, как под полом шуршит мышь. Тарас вслушивался не только ушами — всем телом. Естественные шорохи ложились на привычную карту, а чужой шаг прозвучал бы иначе: ровнее, тяжелее, слишком уверенно. Там, за болотами и дорогами, уже двигались машины. Люди Богдана входили в его лес, думая, что начали охоту. Они ещё не понимали, что здесь охота меняет хозяина.
До рассвета он почти не спал. В пять утра, когда небо над топями стало серым, Тарас вышел в выцветшем камуфляже. Ночью он натянул вокруг избы простые сигнальные нитки с пустыми банками и сухими ветками. Не ловушки — предупреждения. Он оставил Олесе воду, сухари и коротко объяснил: наружу не выходить ни при каких голосах.
— Мой стук помнишь?
Она кивнула. Лицо было бледным, но в глазах появилась собранность, которой вчера ещё не было.
— Всё остальное — чужие.
Олеся прижала одеяло к груди. Тарас вышел в туман и исчез между елями.
Первой целью стала дальняя пилорама, незаконная площадка на краю района, где Богдан держал людей и наличные. До неё было больше десяти километров через бурелом, болотные низины и старые звериные тропы. Тарас шёл ровно, экономя силы, хотя шрамы под рёбрами ныли, а контузия отзывалась тяжестью в висках. К восьми утра он уже лежал в мокром кустарнике на склоне и смотрел вниз через старый армейский бинокль.
Площадка утопала в грязи, опилках и сизом дыму. Штабеля свежего леса темнели под дождём, два вагончика стояли боком к ветру, грузовики ждали погрузки. Всё здесь говорило о чужой жадности: сырые брёвна, брошенные на мокрую землю, колеи от тяжёлых машин, спешно сбитые навесы, пустые бутылки у колёс. У бочки с углями четверо охранников грелись, передавали друг другу пластиковый стаканчик и смеялись над чем-то грубым. Воздух пах соляркой, мокрым деревом и дешёвым спиртным. Возле будки на цепи лежал огромный пёс, изредка поднимая морду. Люди у огня смотрели только на дорогу и потому не замечали леса, который стоял у них за спиной слишком близко.
Тарас не собирался устраивать бойню. Ему нужны были не трупы, а паника. Слух о невидимом враге живёт дольше боли, просачивается под двери, садится за стол вместе с людьми и заставляет каждого оглядываться даже на собственную тень…
