К полудню того же дня новость добралась до Богдана Мартынюка. Он сидел в задней комнате старого ресторана, который давно служил ему штабом, и слушал доклад Степана Гречко, самого жёсткого из своих бригадиров. Степан был широкоплечий, с тяжёлой челюстью и глазами человека, привыкшего не убеждать, а ломать. Но сейчас он говорил тихо и смотрел не на хозяина, а чуть в сторону.
Четверо людей с пилорамы вернулись трясущимися. Двое отказывались выходить из бани, где их отогревали, и бормотали про тень в камуфляже. Машины стояли мёртвыми. Касса исчезла. Красная надпись на стене заставила замолчать даже тех, кто обычно смеялся первым.
Богдан почувствовал сухую горечь во рту. Его власть держалась не только на деньгах и оружии, а на привычке людей бояться его больше всего на свете. Он выращивал эту привычку годами: показательной жестокостью, купленными решениями, внезапным исчезновением тех, кто забывал молчать. В его мире уважение почти всегда было другим названием для ужаса, а верность держалась на уверенности, что хозяин сильнее всех. Теперь страх начал искать другого хозяина, и Богдан уловил это раньше, чем смог назвать словами. Стоило людям поверить, что где-то в лесу есть сила опаснее его приказа, и вся привычная конструкция начинала скрипеть.
Он ударил кулаком по столу. Тяжёлая пепельница сорвалась на пол и разбилась.
— Один лесной оборванец поставил вас на колени? — заорал он. — За его голову плачу вдвое. За девчонку отдельно. Живой. Понял?
Степан кивнул, но Богдан успел заметить в его взгляде не прежнюю верность, а расчёт. Бригадир хорошо знал законы стаи: пока вожак кажется неуязвимым, за ним идут; когда он начинает кровоточить, даже самые преданные принюхиваются к ветру.
Тарас не дал им времени опомниться. Деньги с пилорамы он спрятал в тайнике под корнями старого дерева и ушёл к следующей цели. О старой автобазе он знал давно, случайно услышав разговор людей Богдана у деревенского магазина. Там держали угнанную технику, оружие и то, что не хотели показывать посторонним. Ночью на базе дежурили несколько человек, уверенных, что ржавые ворота и заброшенные ангары уже сами по себе достаточно пугают.
К вечеру дождь превратил дорогу в чёрную кашу. Тарас вышел к кирпичному ангару, над входом которого дрожал единственный фонарь. Ветер гудел в дырявой крыше, по стенам расползались пятна сырости, внутри хлопали металлические дверцы и звучали нервные голоса. После пилорамы люди Богдана уже ждали беды, но ждали её грубо: запереть двери, держать оружие ближе, ругаться громче. Они всё ещё думали, что дверь защищает от того, кто собирается входить как обычный человек.
Тарас обошёл территорию по дуге и нашёл внешний узел питания. Он не стал гасить всё сразу. Достаточно было заставить часть базы жить неровным светом, чтобы тени двигались слишком глубоко, а люди начали путать силуэты. В темноте любой незнакомый звук становится больше самого себя.
Через разбитое окно под крышей он проник в ангар и замер на металлическом настиле. Внизу суетились трое. Один с автоматом пошёл к выходу проверить щиток. Когда он проходил под настилом, Тарас спрыгнул за его спиной. Остальные услышали только короткий шорох и глухой удар.
— Эй, ты где? — позвал один.
Ответом стала тишина.
Второй не выдержал и дал очередь в темноту. Пули ударили по балкам, высекли искры, эхо прокатилось под крышей. В следующую секунду к его ногам выкатился пустой металлический баллон. Он резко перевёл ствол на звук — и потерял оружие. Рука в брезентовой перчатке вынырнула из мрака, вывернула ствол вверх, удар в грудь выбил воздух, и мужчина рухнул на бетон.
Третий бросился к воротам. Низко натянутая проволока срезала его на бегу. Он даже не успел толком упасть, как тяжёлый ботинок прижал его к полу, а холодный ствол коснулся затылка.
Через два часа Степан Гречко ворвался на автобазу с десятком вооружённых людей. Фары прорезали дождь и тьму. В ангаре они нашли троих охранников живыми, связанными к опорам, с лицами, перемазанными машинным маслом. Оружие исчезло. На груди старшего висел кусок картона с надписью: «Ваша сила — выдумка. Передай Богдану: я приду, когда он останется один».
Степан прочитал эти слова и впервые почувствовал холод не от дождя. За его спиной люди суетились слишком шумно, кто-то матерился, кто-то пытался шутить, но смех получался ломким. Они привыкли, что после нападения остаются трупы, кровь, понятная злоба. Здесь оставались связанные живые люди, исчезнувшее оружие и фраза, бьющая по самолюбию точнее пули. Самым страшным было даже не поражение, а аккуратность поражения: их не уничтожили, их показали самим себе беспомощными. Они воевали не с конкурентами и не с полицией, которую можно купить. Против них стоял человек, для которого этот лес был домом, а они — чужаками, слишком громкими и заметными на каждом шагу…
