Леся взяла телефон, где всё ещё шла запись, и шагнула ближе. Не останавливая видео, она задержала объектив на кулаке свекрови: из-под пальцев торчали бабушкины ключи и автомобильный брелок.
На экране отчётливо отразились и ключи, и побледневшее лицо Галины Степановны. Видно было даже, как дрогнул её подбородок.
— Отлично, — удовлетворённо сказала Леся. — Зафиксировали. Ключи находятся у вас в руках. Это важно.
— Ты что творишь? — прошептала свекровь. — Зачем ты это снимаешь?
— Доказательства фактического принятия имущества. Если без договоров Марина окажется в бабушкиной квартире, это будет не «родная девочка переночевала», а самовольное проникновение в чужое жильё. Ключи вы взяли сами, согласия на проживание нет. Запись идёт с начала.
— Никакого проникновения! — голос Галины Степановны сорвался на тонкий писк. — Ключи же у тебя висели! Ты не прятала!
— То, что вещь висит на крючке, не означает разрешения её забрать, — спокойно ответила Леся. — С машиной то же самое. Поездка без моего согласия и документов может быть незаконным завладением транспортом, даже если потом объяснять, что хотели перевезти коробки.
Она достала из ящика ручку и включила принтер. Аппарат загудел, втянул листы и начал выплёвывать страницы.
— Сейчас подпишем — и всё. Марина сможет ехать хоть сегодня. Вот здесь ваша подпись как поручителя, здесь — ответственность за жильё, здесь — за машину.
Леся протянула ручку Галине Степановне.
— Подписывайте. Ваше жильё против спокойной жизни Марины. Всё по-семейному, только честно.
Ручка зависла между ними, словно металлический шип. Галина Степановна смотрела на неё с суеверным ужасом. Ещё минуту назад она легко распоряжалась чужим. Теперь невидимая рука закона добралась до её кошелька, стен, той самой квартиры, которой она любила пугать других.
И память услужливо подкинула Маринины «мелкие проколы»: испорченные обои, жалобы соседей, штрафы, забытые обещания, сгоревшую кухонную технику. Раньше это были досады, которые можно переложить на родных. Теперь каждая вдруг обрела цену…
