Когда Левченко закончил давать показания, в кабинете установилась такая тишина, что был слышен дождь за окном. Черненко впервые видел признание, в котором человек не просил снисхождения, не торговался и не отрицал ни одной детали. Потёртый жизнью капитан сидел, опустив голову. Он понимал, какие статьи уголовного закона нужно применить, но не представлял, позволят ли влиятельные отцы довести дело до суда.
Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью? Истязание? Самосуд? Каждая строчка в этом деле кричала о чудовищном преступлении мажоров и о ещё более чудовищной, хирургически точной мести отца. Но самое страшное началось потом, когда в отдел приехали отцы этих парней. Городской прокурор, начальник депо и авторыночник.
Система, которую Левченко сломал через колено, попыталась отплатить ему так, как умела только она. Трусливо, тихо и за закрытыми дверями.
Когда мы ворвались в подвал, тяжёлая ватная тишина усиливала каждый звук. Со стены мерно капал конденсат. Сержант, шедший за мной, держал пистолет двумя руками.
У него палец на спусковом крючке так дрожал, что я боялся. Сейчас шлёпнет от страха случайный выстрел, и мы тут все ляжем. Но стрелять было не в кого.
Никто не нападал и не пытался уйти через запасной выход. Андрей Левченко стоял возле простого деревянного стула в углу импровизированной операционной.
На нём был длинный белый халат, покрытый побуревшими пятнами крови, антисептика и физраствора. Он держал за плечи сидевшую перед ним Марину. Девушка прижалась затылком к его груди и замерла под широкой отцовской ладонью, словно под щитом.
Она не плакала, не дрожала. Она просто дышала. Впервые за эти полторы недели глубоко и ровно.
Вокруг них в зоне видимости тусклой белой лампы лежали и сидели трое молодых парней, превращённых в живописный натюрморт человеческого возмездия. У одного не было ног, у второго вместо кистей остались два забинтованных обрубка, у третьего рот был стянут суровыми лавсановыми нитками так туго, что из уголков губ капала слюна с кровью. Это был не хаос.
Это был идеальный хирургический порядок. Левченко даже капельницы им не снял. Он оставил физраствор и глюкозу капать из пластиковых ёмкостей, чтобы давление у его пациентов не упало до критического уровня до приезда скорой.
Он их не просто калечил. Он их выхаживал, как больных после тяжелейшей полостной операции, чтобы они, не дай бог, не отдали концы раньше времени. Я медленно опустил ствол пистолета.
— Левченко, — выдохнул я. Голос от сырости и шока пересох мгновенно. — Левченко, опусти руки.
Он даже не вздрогнул.
Он медленно убрал руки с плеч дочери, наклонился к Марине и что-то негромко прошептал ей. Она едва заметно кивнула. Потом Левченко сделал три шага по окровавленной кафельной плитке ко мне. Шаг был твёрдым и тяжёлым.
Никакой суеты, никакой паники. Так подходит хирург к родственникам после десятичасовой операции, когда сделать больше ничего нельзя и остаётся только констатировать факт. Он остановился в полуметре от меня, протянул вперёд две широкие сильные ладони, на фалангах пальцев запеклась сухая кровь.
— Застёгивайте, начальник, — произнёс он абсолютно спокойным глухим голосом. — Дело сделано. Моя дочь в безопасности.
— Теперь судите.
У меня за плечами к тому моменту было пятнадцать лет оперативной работы. Я брал рецидивистов, убивавших за шапку, брал бандитов с автоматами, брал пьяных отцов, забивших доской собственных детей.
Они все вели себя одинаково. Либо орали и брызгали слюной, либо скулили и ползали на коленях, либо пытались врать до последнего. Левченко не делал ничего из этого.
В его глазах стоял такой ледяной неоспоримый покой, от которого становилось жутко. Человек сделал свою работу. Он вырезал гниль, вымыл руки под краном и стоял перед нами, готовый к любому приговору.
Ему было абсолютно всё равно, что с ним сделают дальше. Хоть расстрел, хоть пожизненное. Главное для него состояло в том, что эти люди больше не смогут прикоснуться к его ребёнку.
Сержант подскочил сзади и защёлкнул на его запястьях стальные браслеты. Металл щёлкнул с сухим треском, Левченко даже глазом не моргнул.
— Дочь не трогайте, — тихо добавил он, глядя мне прямо в глаза. — Она жертва. Напишите в протоколе: она ничего не знала. Я привёз её сюда за час до вашего приезда, чтобы она увидела, что эти люди больше никогда в жизни не смогут причинить ей вреда.
Это моя работа. От начала и до конца…
