Они должны были жить долго в своих искалеченных, усечённых телах. Они должны были каждый день смотреть в зеркало и вспоминать 20 ноября 1996 года. На третьи сутки, когда раны подсохли, а показатели давления и пульса стабилизировались, я вымыл подвал.
Я вымыл кафельный пол с хлорамином, собрал весь мусор, использованные бинты и отсечённые ткани в специальные герметичные контейнеры и сжёг их в котельной больнице. Затем я навёл порядок на столике. Снял повязки с их глаз, чтобы они видели друг друга.
Ткаченко с зашитым ртом, синий от тугой нити. Гнатенко без кистей рук в инвалидном кресле. Савченко без ног, прислонённый к батарее.
Я посадил Марину на стул в углу подвала. Я привёз её на машине за час до этого. Она сидела и смотрела на них.
В её глазах больше не было страха. Там была только глубокая, скорбная тишина. Я надел свежий, чистый белый халат, погладил дочь по голове, а затем вышел к телефону-автомату на углу улицы и набрал номер дежурной части городского отдела полиции.
— Дежурный, — сказал я спокойно. — Запишите адрес: заброшенный корпус региональной больницы, подвал «Анатомички». Приезжайте, здесь нужно зафиксировать факт.
Я не собирался бежать. Бегут виновные, бегут преступники.
Я считал, что провёл операцию и удалил опухоль с тела этого города. Теперь я был готов принять любое решение суда…
