Он попробовал сыграть по правилам. Он вызвал полицию. Но когда понял, что прогнившая система торгует честью его дочери, как дешёвой рыбой на рынке, хирургические инструменты в его саквояже превратились из орудия спасения в орудия абсолютного, нечеловеческого наказания.
Только в кино преступления раскрываются сами по себе: улику нашли, экспертизу провели, преступник в слезах сознался. В девяностые годы всё работало совсем по-другому.
Самые страшные дела часто даже не доходили до бумаги. Их хоронили ещё в кабинетах начальников отделов, аккуратно складывая в сейф и под замок. Когда хирург Левченко принёс в отделение первые справки, фиксировавшие побои, и официальное заявление по факту похищения и изнасилования его дочери, оно попало не к следователю, а легло на стол моему непосредственному начальнику, майору Павлу Дорошенко.
Дорошенко был из тех оперативных работников, которые давно поняли главную истину того времени — с властью и деньгами бороться бесполезно, с ними надо договариваться. Павел умел жить красиво, ездил на хорошей иномарке, которую явно не мог купить на майорскую зарплату, и всегда точно знал, чью дверь открывать с ноги, а перед чьей нужно почтительно снимать фуражку. Именно он взял на себя урегулирование вопроса с Левченко.
Дорошенко был циничным, холодным человеком и до конца жизни оправдывал себя разрухой того времени. Его объяснения позволили восстановить, как заявление Марины исчезло в нижнем ящике стола, как отцы нападавших закрепили молчание взяткой и почему майор решил лично отвезти деньги Левченко. Он не отрицал своих поступков, но объяснял их нищетой, страхом перед влиятельными людьми и полной утратой веры в закон.
В девяносто шестом году я работал заместителем начальника городского отдела полиции. Зарплату задерживали месяцами и порой выдавали продуктами, а бензин для патрульных машин сотрудники покупали за собственный счёт. С властью и деньгами я давно предпочитал договариваться. Когда в кабинет вошёл Андрей Левченко, я сразу понял, что этот визит принесёт серьёзные неприятности.
Он выглядел тихо, никаких истерик, никаких угроз. Поставил на стол папку с заключениями медицинского освидетельствования из регионального бюро судебно-медицинской экспертизы. Документы были составлены безупречно — разрывы мягких тканей, следы от сигарет на бёдрах, переломы фаланг пальцев, следы наркотического опьянения.
На отдельном листке были печатным шрифтом выписаны три фамилии — Ткаченко Сергей, Гнатенко Дмитрий, Савченко Богдан. Левченко положил перед собой руки и смотрел на меня своими выцветшими, тяжёлыми глазами. «Вот факты, майор», — сказал он тихо.
Голос у него был ровный, почти шелестящий.
— Мою дочь похитили. Измывались над ней двое суток и сняли это на видео. Я требую возбудить уголовное дело и оформить постановления о задержании.
Я открыл папку и пролистал заключения. Внутри у меня всё похолодело, но вида я не подал.
Я же не дурак. Ткаченко — это сын городского прокурора. Гнатенко — единственный наследник начальника железнодорожного депо.
Савченко — птица чуть поменьше, но его папаша держал весь авторынок и башлял наверх столько наличных, что наш начальник управления полиции при его виде вытягивался в струнку. Я закрыл папку и откинулся на спинку кресла. Закурил дешёвую сигарету.
— Андрей Петрович, — говорю, глядя ему в глаза, — вы, врач уважаемый, спасаете людей, честь вам и хвала. Но давайте смотреть на вещи трезво. Вы эту бумагу порвите и дочке скажите, чтобы забыла.
Левченко даже не моргнул.
— Забыла? Что именно? То, как её двое суток били и жгли окурками?
— Послушайте меня, доктор, — перебил я, уже начиная раздражаться.
Я не любил интеллигентов, всё ещё веривших в равный для всех закон.
— Вы хотите справедливости? Суд не отправит за решётку сына прокурора. Завтра материалы закроют за отсутствием состава преступления, вас уволят из больницы за клевету, а вашу дочь затравят так, что она не сможет выйти из дома. Этого вы добиваетесь?
Левченко не успел ответить: на столе зазвонил внутренний телефон. Я снял трубку.
На линии раздался сухой, властный голос городского прокурора Ткаченко.
— Дорошенко, у тебя в кабинете сидит гражданин Левченко, Андрей Петрович. Забери у него все бумаги. Сделай так, чтобы они больше нигде не появились, и объясни человеку правила игры. Время сложное, здоровье у всех слабое. Ты меня понял, Павел?
— Понял, господин прокурор. Сейчас всё улажу.
Я положил трубку.
Левченко всё это время сидел неподвижно. По его лицу я понял: он всё услышал.
Или обо всём догадался. Я взял заявление, открыл нижний ящик стола, бросил бумаги под пачку старых ориентировок и задвинул ящик.
— Всё, Андрей Петрович, разговор окончен. Считайте, что ничего не было. Возвращайтесь в больницу, оперируйте больных и не вмешивайтесь в дела людей, которые раздавят вас, даже не заметив.
Левченко встал. Медленно, тяжело. Опёрся ладонями о мой стол, наклонился ко мне и негромко произнёс: «Вы только что подписали им приговор, майор». Потом вышел. Дверь закрылась беззвучно, а у меня по спине почему-то побежали холодные мурашки…
