Я был уверен на сто процентов, что вопрос закрыт. Элита города сидела за этим столом и искренне верила, что деньги и власть решают абсолютно всё в этой жизни. Они думали, что любой человек — это товар, у которого есть своя цена.
Если врач заупрямился, значит, ему просто мало предложили. Именно поэтому на следующий день я поехал к Левченко домой. Сам.
По собственной инициативе. Хотел добить вопрос до конца, чтобы спать спокойно. Я приехал к его старой многоэтажке на окраине около семи вечера.
Поднялся на третий этаж, позвонил в старую деревянную дверь. Дверь открыл сам Левченко. На нём был серый свитер с локтями из кожзама.
На носу — очки в роговой оправе. Выглядел он уставшим, под глазами залегли чёрные мешки. Но в глазах… В глазах не было ни страха, ни растерянности.
В них была жуткая стеклянная пустота.
— О, майор. Лёгок на помине, — произнёс он негромко. — Проходите.
В квартире пахло лекарствами, дешёвым табаком и сухими аптечными травами. На кухне тикали старые часы.
Дочери его не было видно: вероятно, она лежала в комнате под действием лекарств. Я прошёл на кухню, сел на табурет, достал конверт с купюрами и положил на клетчатую скатерть.
— Андрей Петрович, отцы ребят понимают ваше состояние. Они люди щедрые. Здесь пять тысяч. По тем временам — целое состояние. Купите дочери путёвку за границу, отвезите её к морю или в санаторий, помогите восстановиться. Начните жизнь с чистого листа.
— Забудьте про тот подвал. Против системы вы не пойдёте, а здоровье дороже.
Левченко стоял у раковины спиной ко мне.
Он медленно мыл руки под тонкой струёй холодной воды. Тёр ладони друг о друга, намыливал хозяйственным мылом, смывал, снова мыл. Словно пытался отмыть какую-то невидимую грязь.
Он выключил воду, взял чистое вафельное полотенце, тщательно вытер пальцы, каждый палец отдельно, методично, не спеша. Потом повернулся ко мне. Он не повысил голос, не ударил по столу.
Он подошёл ближе, опёрся руками о край стола и посмотрел на меня так, что внутри всё сжалось в холодный ком.
— Пять тысяч, майор? — спросил он.
— Для начала неплохо, — ответил я, растерявшись от его тона. — Если хотите, попрошу отцов добавить.
Левченко медленно покачал головой. На его лице не дрогнул ни один мускул.
— Моя дочь два дня лежала на бетонном полу. Трое подонков издевались над ней и снимали это на камеру. А вы принесли грязные бумажки и предлагаете отправить её на море? Вы думаете, майор, что всё в этом мире продаётся? Вы думаете, что закон — это то, что вы покупаете в сауне за стаканом водки?
Его голос оставался ровным, и от этого становилось не по себе.
— Послушай, доктор! — попытался возразить я, чувствуя, как теряю контроль над ситуацией.
— Нет, это ты послушай меня, майор Дорошенко, — перебил он так весомо, что я замолчал. — Ты сделал свой выбор: взял их конверт, продал честь мундира, если она у тебя когда-нибудь была, спрятал заявление и пришёл сюда меня подкупать.
— Для тебя закон перестал существовать. Теперь наступил мой черёд.
Он не угрожал и не кричал, но в его словах было столько ледяной уверенности, что мне стало по-настоящему страшно. Я встал из-за стола и попятился к двери.
— Ты с ума сошёл, Левченко! — выдавил я, нащупывая ручку двери. — Я тебя закрою. Отправлю за решётку!
— Закрой за собой дверь, Павел, — ответил он из кухни. — И молись, чтобы мы больше никогда не встретились.
Я выскочил из подъезда, прыгнул в свою машину, заблокировал двери и долго сидел с сигаретой в зубах, глядя на тёмные окна его квартиры. Руки у меня слегка подрагивали. Я успокаивал себя тем, что он просто несчастный отец, который сошёл с ума от горя.
Одинокий хирург против системы? Против прокурора, начальника депо, авторыночника и целого городского отдела полиции. Смешно. Что он может сделать? Написать жалобу в газету? Я тогда ещё не знал, что у этого тихого интеллигента в руках были не жалобы…
