У Левченко были блестящее знание анатомии, холодный разум и рука хирурга, привыкшая действовать без права на ошибку. Когда майор Дорошенко покинул квартиру, он считал вопрос закрытым. Прокуратура умыла руки, полицию купили, у преступников оставалась плёнка с компроматом, а у пострадавшей девушки — сломанные кости и тяжёлая психическая травма.
По неписаным законам девяностых врач должен был отступить и до конца дней благодарить судьбу за то, что дочь оставили в живых. Но через два дня Андрей Левченко оформил накопившийся отпуск по семейным обстоятельствам. В больнице удивились: заведующий экстренной хирургией, человек, живший на работе, впервые за несколько лет отказался от всех смен.
На звонки из ординаторской он отвечал сухо, короткими фразами: «Занимаюсь здоровьем дочери». В отделе про него все благополучно забыли. Прокурор сыну купил новую иномарку, авторыночник с размахом отметил очередную сделку, а майор Дорошенко потратил полученные деньги на обновление гардероба и ремонт загородного дома.
Жизнь у них текла своим чередом, сыто, вальяжно и красиво. Они не знали, что в эти самые дни Андрей Левченко не сидел у постели дочери — точнее, сидел там ночами, а днями тихо, без лишнего шума готовил место для предстоящей работы. Позднее, слушая его показания, у меня, человека, который повидал сотни уголовников, мурашки бегали по спине: в нём не было ни капли истерики, ни грамма раскаяния, только сухой математический расчёт хирурга, вырезающего опухоль.
В показаниях Левченко не было ни истерики, ни попытки оправдаться. Он последовательно описал подготовку подвала, захват троих нападавших, каждую операцию и меры, которыми поддерживал их жизнь. Ни разу не повысил голос и не попытался переложить ответственность на дочь или на продажную полицию. Он говорил сухо, почти как на врачебной конференции.
Я оперирую больше двадцати пяти лет. После многих часов за операционным столом человеческое тело перестаёт казаться чем-то непостижимым.
Для меня оно стало сочетанием тканей, сосудов, фасций, нервных узлов и костных структур. Я знал, где проходит бедренная артерия и какой объём кровопотери вызывает гиповолемический шок.
Я умел рассчитать дозу препарата, способную погрузить человека в глубокий сон, не подавляя дыхание, и знал, как поддерживать давление и пульс во время тяжёлой операции. Гнева во мне не было.
Гнев — это эмоция. Гнев заставляет совершать ошибки, оставлять следы, суетиться. А мне нельзя было ошибаться.
После того как от меня ушёл майор полиции с конвертом денег, я зашёл в палату Марины. Она спала под действием сильного обезболивающего. Я снял повязки, осмотрел её ещё раз.
Открытые вывихи указательного и среднего пальцев правой руки с разрывом связок. На бёдрах — девять следов от сигаретных окурков. Глубокие ожоги второй степени, разрывы мягких тканей, гематомы по всему телу.
Я сел рядом с её кроватью и взял в ладонь левую, неповреждённую руку. Врачебная этика и клятва Гиппократа в тот момент казались мне правилами, созданными лишь для спасения людей.
А те трое, что сделали это с моей дочерью, людьми не являлись. Они были биологическими объектами, заражёнными бешенством. А бешеных особей не учат морали.
Их обезвреживают. Я взял отпуск и перевёз Марину к своей сестре в тихое поселение неподалёку от небольшого города. Там её никто не знал, и она могла спокойно восстанавливаться.
Сестре я сказал, что должен закончить в городе научную работу. Место для задуманного присмотрел заранее: у меня сохранялся доступ к старому корпусу нашей больницы. В семидесятых годах там находились анатомический зал и экспериментальная лаборатория.
Позже корпус закрыли, окна и двери заколотили, а подвал превратили в склад старого оборудования. Ключи от нижнего яруса оставались только у меня и у бывшего заведующего хозяйством, давно не появлявшегося в больнице. Впервые я осмотрел подвал четырнадцатого ноября, сразу после отказа полиции.
Сухо. Кафель на стенах сохранился идеально. Есть подводка холодной воды, рабочий слив в полу.
Отличное вентиляционное окно под самым потолком. Три дня я привозил туда оборудование. Из больничного склада я списал три старых медицинских стола, один из них со специальными креплениями для фиксации больных при судорожных приступах.
Привёз старое инвалидное кресло с никелированными ободами. Привёз два баллона с закисью азота, набор скальпелей, хирургические пилы для ампутации, зажимы Люэра, иглы, суровые лавсановые нити, шовный материал, капельницы, физраствор, антисептики, спирт, дофамин, атропин и пять банок хлорамина для последующей санитарной обработки. Мне нужны были препараты.
Мне требовались седативные препараты, местные анестетики и средства для поддержания давления и сердечного ритма. Как заведующий отделением, я имел доступ к сейфу сильнодействующих лекарств. Медикаменты списывал как израсходованные во время экстренных операций пострадавшим в авариях. Ни у кого не возникло вопросов.
Мой план был прост. У меня не было автомата, не было связей, не было силы трёх молодых парней, но у меня были шприц с тонкой иглой, ампулы с седативным препаратом и доскональное знание их ежедневных маршрутов. Охота началась 17 ноября…
