Пока Максим одевался, зазвонил телефон. Лариса сняла трубку и по первому же слову поняла, кто говорит.
— Мама, — сказала Олеся.
Голос дочери был ровный, слишком ровный. Так она говорила, когда уже всё решила и теперь собиралась не слушать, а обвинять.
— Олеся, я перезвоню позже.
— Что у тебя за мальчик?
Лариса закрыла глаза. Значит, уже доложили. Скорее всего, соседка снизу: та умела видеть даже то, что ещё не произошло.
— Я объясню. Но не сейчас, я выхожу.
— Опять, мама? Опять ты кого-то спасать собралась? У тебя свои внуки есть. Тарас тебя месяц не видел. Лев спрашивает, почему бабушка не зовёт. А ты приводишь домой ребёнка с вокзала.
— Он не чужой так, как тебе кажется.
— С вокзала — это уже достаточно. Ты понимаешь, что будет, если заявится полиция или социальная служба? На тебя напишут заявление, тебя саму будут таскать по кабинетам. Тебе не двадцать лет.
Лариса стояла у окна. На соседнем балконе нахохлившийся голубь чистил перья. На её балконе Максим, уже в куртке и сером шарфе, крошил хлеб и что-то шептал птицам.
— Олеся, я тебя слышу. Правда слышу. Но сейчас не могу говорить.
— Ты всю жизнь так, — голос дочери дрогнул, но не стал мягче. — Всю жизнь чужих жалела больше своих. Помнишь, я в третьем классе плакала из-за подруги, которая не пришла на мой день рождения и всем сказала, что я её обидела? А ты мне: у неё мать пьёт, ей тяжелее, пожалей её. А меня кто должен был пожалеть, мама? Я твоя дочь или нет?
— Олеся…
— Что Олеся?
— Вечером перезвоню. Обещаю.
Она положила трубку так осторожно, словно боялась разбудить боль, и ещё минуту стояла, прижав ладонь ко лбу. Слова дочери не были новыми. Они много раз возвращались к ней — на разных кухнях, в разных разговорах, под разными поводами. Но каждый раз попадали в ту самую трещину между матерью и дочерью, которую обе знали, но обходили молча.
— Тётя Ларис, — позвал Максим с балкона. — Я готов.
— Иду.
В коридоре она надела пальто, повязала платок, положила в сумку термос и два бутерброда. Перед выходом остановилась у фотографии отца. Тимофей Андреевич смотрел из рамки строго и прямо.
Лариса почти беззвучно сказала:
— Ну что, папа… поехали…
