До автовокзала они доехали трамваем. В вагоне было полупусто. Стёкла дрожали, на поручнях висели холодные капли, кондукторша безразлично напоминала об оплате. Максим сидел у окна, касаясь виском стекла, и смотрел на дворы: рябины с подмёрзшими ягодами, мокрые лавки, женщину с тележкой, мужчину со связкой досок, пустую детскую площадку.
— Тётя Ларис, — сказал он, не отрываясь от окна. — А если он не вспомнит?
— Кто?
— Дедушкин друг. Он же очень старый. Может, уже ничего не помнит.
Лариса не стала успокаивать неправдой.
— Может быть. Но мы всё равно скажем. Дед поручил — ты передашь. Значит, дело будет сделано.
— Просто сказать?
— Иногда просто сказать — самое трудное.
Он принял это молча, по-взрослому.
На автовокзале пахло соляркой, мокрыми куртками и горячей едой из киоска. Пригородный автобус стоял у дальнего перрона — старый, облупленный, с мутными окнами. Лариса заплатила водителю, и они сели на двойное сиденье у задней двери. Автобус дёрнулся, кашлянул и нехотя выехал.
За городом потянулись чёрные мокрые поля, присыпанные первой колючей крупкой. Кусты вдоль дороги цеплялись ветками друг за друга. На проводах сидели грачи; когда автобус проходил под столбом, они лениво перелетали чуть дальше. В салоне пахло дизелем, сырой шерстью и чьим-то домашним пирогом в плотном пакете.
— Где вы с дедом жили? — спросила Лариса, чтобы Максим не тонул в ожидании.
— У железной дороги. Посёлок маленький, один магазин. В школу я ездил в соседний, две остановки на электричке. Дед утром провожал меня до пригорка возле платформы. Сам на платформу не ходил. Стоял там, пока поезд не уйдёт.
— Ты оглядывался?
— Нет. Он не любил, когда оглядываются. Но я знал, что он стоит.
Максим замолчал, потом добавил:
— Вечером встречал у калитки. Всегда. Я даже на часы не смотрел. Если дед у калитки — значит, всё правильно.
— А теперь у тётки?
— Угу. После похорон она забрала меня к себе. Дом закрыли. Она говорит, потом продадим. Я у неё месяц живу. Сегодня вышел тихо, записку оставил, что к однокласснику. Она много работает, не сразу заметит.
Лариса не стала ругать. Ругать было поздно. Она смотрела на его тонкие пальцы, сжимавшие конверт, и думала, сколько одиночества должно накопиться в ребёнке, чтобы дорога в неизвестность показалась правильнее просьбы о помощи.
— Почему дед велел найти именно Гончаренко? — спросила она. — Наверняка были и другие товарищи.
Максим пожал плечами.
— Не знаю. Он сказал — только его. Сказал, что больше никому ничего не должен. Никому, только одному…
