В этих словах было столько тяжести, что на мгновение исчезли и автобус, и грязные окна, и поля за стеклом.
Посёлок оказался маленьким: деревянные дома с кривыми заборами, магазинчик у дороги, ржавая остановка с выцветшей табличкой. От неё нужно было пройти ещё немного по разбитой дороге.
Дом-интернат стоял за низким бетонным забором. Двухэтажное кирпичное здание когда-то покрасили синей краской, но теперь она облупилась, открыв красный кирпич. У ворот тянулась клумба с засохшими астрами. Внутри пахло хлоркой, варёной капустой и долгим ожиданием — запахом старости, лекарств, выцветших халатов и дней, которые слишком похожи друг на друга.
По коридору медленно двигалась старушка в розовой кофте, опираясь на ходунки и напевая что-то без слов. В маленьком окошке регистратуры сидела полная женщина в белом халате поверх тёплой кофты и вязала.
Лариса назвала фамилию.
— Гончаренко? Платон Михайлович? — переспросила женщина, не сразу отрываясь от петель. — К нему почти никто не ходит. Вы кто?
— Знакомые, — ответила Лариса. — Можно?
Женщина посмотрела на Максима, на конверт в его руках, и лицо её чуть смягчилось.
— Пять минут. Палата в конце коридора, справа. Только тихо. Люди у нас слабые.
Они пошли. Лампы горели через одну, пол был вытерт до тусклого блеска. Из приоткрытых дверей слышались кашель, шарканье тапочек, звон ложки, негромкий разговор. У стены дремала санитарка с журналом на коленях.
В палате было две койки. Одна пустая, аккуратно заправленная серым одеялом. У окна, в инвалидном кресле с потёртыми подлокотниками, сидел старик. Очень худой. Кожа на лице тонкая, почти прозрачная, у висков синие жилки. Редкие белые волосы зачёсаны набок. На коленях клетчатый плед.
И всё же глаза у него были живыми. Тёмно-серыми, ясными, спрятанными в глубоких морщинах. Он смотрел во двор, где между двумя берёзами криво стоял пустой флагшток.
— Платон Михайлович? — тихо сказала Лариса.
Старик медленно повернул голову. Посмотрел на неё, потом на мальчика.
— Здравствуйте, — произнёс он сухим, шелестящим, но твёрдым голосом. — С кем говорю?
— Я Лариса, — сказала она, чувствуя, как сердце ударило сильнее. — Савченко. Дочь Тимофея Андреевича Савченко.
Старик перестал моргать. Его зрачки сделались маленькими и точными. Потом он очень медленно отвернулся к окну.
— Не надо, дочка, — сказал он. — Поздно.
— Платон Михайлович…
— Поздно, говорю. Он сам знал, за что меня оставил. И я знал. Не приехал тогда. И потом не приехал. Значит, так выбрал. Всё уже схоронено.
Голос его оставался ровным, но в этой ровности было столько холода, что Лариса опустила руки. Максим стоял рядом и не понимал. Конверт он прижимал к груди, как щит.
— Дедушка, — вдруг сказал он. — Я внук Семёна Руденко. Семён Артемович был мой дед. Это он велел к вам приехать…
